выкликает. Стали на селе говорить, что совсем Гришук умом повредился, сторониться его начали.

Прознал про то Наум, приехал к внуку на выселок да и уговорил его в избушку их лесную воротиться: чего, мол, двум сиротам по разные концы сидеть, так хоть выпить будет с кем. Гришук противиться не стал, взял пожитки свои, листик золотой, что Ясночка ему на шею надела да вовек не снимать велела, и переехал назад к деду. Целые дни по лесу бродит, жену любимую ищет, а вечерами с Наумом вино хлебное пьют да баб своих вспоминают.

* * *

Видела Ясна из саней, как милый ее на крыльцо выскочил, слышала, как звал ее отчаянно, – застучало сердечко, так и просится к любимому, вот-вот выскочит. Плачет Ясна, тянется к Гришуку, хотела было с горя и вовсе вниз броситься: лучше уж насмерть расшибиться, чем с милым разлучиться, да Мороз крепко держит, быстро правит коней снежных. Вот и не разглядеть уже дом их, вот и село из виду скрылось, один снег кружится. Привез Мороз жену в свой терем ледяной, посадил в светлице высокой и запер на тридцать три замка: сиди, пряжу пряди да покрывала снежные тки, а на улицу тебе и незачем ходить, сам уж землю застелю, было бы чем.

Сидит Ясна целыми днями, прядет пряжу ледяную, ткет покрывала снежные, а как наберет Мороз полотна да пойдет по земле разбрасывать, леса и поля кутать, Ясна к воде бросается, ворожить принимается: болит сердечко за милого, как он без нее один зиму коротает? Видит она, как Гришук по селам да городам ее ищет, каждому прохожему в глаза заглядывает, у каждого встречного выспрашивает и, хоть и больно на сердце, а все радостно, что не забыл ее милый. Бог даст, весной и правда встретятся.

Села раз ворожить вечером, смотрит: сидит Гришук в дедовой избе, мутное что-то из бутыля по кружкам глиняным разливает, а у самого нос красный, как с морозу, и сидит как-то неровно, за стол держится, точно усидеть не может. Взял кружку, да едва не выронил, выпил залпом и тут же на лавку повалился, захрапел. Поняла Ясна, что не с холода нос-то красный и не от усталости он за стол держится: пристрастился, знать, ее милый к питью коварному да губительному.

Крепко задумалась Ясна, не знает, как милого из беды этой выручить. Кабы рядом была, так мигом бы отвадила, а теперь тяжкое это дело. Стала сперва травы горькие в воду кидать, чтобы Гришуку вино хлебное противным казалось, да видит: нету толку, морщится, ругается, а пьет. Выпросилась у Мороза в баню одна да и принялась колдовство плести.

* * *

Выпьет Гришук полбутыли, сном забудется и не горюет, а как проснется в дедовой избе – горе его только сильней становится, так он снова за бутыль хватается. Однако ж начало ему казаться, что в бутыли вдруг горько да вонюче стало. Принялся было Еремеевну ругать, да дед удивляется: не чует ни горечи, ни запаха.

Раз сидели с Наумом под Рождество за столом, как всегда, баб своих вспоминали. Налетел откуда ни возьмись ветер, двери распахнул, бутылку со стола скинул и ну гонять ее по полу, покуда всю не опорожнил. Хотел Гришук за новой к Еремеевне ехать, да дед отговорил: поздно уже, метель на дворе сильная. Так и легли почитай на сухую.

И снится Гришуку, что лежит он на постели в своей избе, рядом с ним Ясночка сидит, по голове его гладит, а сама слезами обливается. Обрадовался Гришук, что любимая домой воротилась, потянулся к ней.

– Зорька моя ясная! Как же ждал я тебя, как искал! А ты и сама пришла ко мне. Да отчего же плачешь, милая?

Вздохнула Ясночка тяжело, головой покачала.

– Как же мне не плакать, не горевать, когда ты жизнь свою губишь попусту? Я каждую минуточку тебя вспоминаю, о встрече мечтаю, землю снегом послушно укрываю, лишь бы Мороз меня к тебе весной отпустил, а ты жизнь свою сгубить захотел!

– Не плачь, Ясночка моя, не горюй, любимая! Коли ты жива-здорова да любишь меня по-прежнему, не стану больше пить! Только мочи нет до весны ждать, скажи, где найти тебя да как вызволить у Мороза? Сей же час побегу!

Тянется Гришук, чтобы любимой коснуться, да не может никак достать. А Ясночка посмотрела на него печально, поднялась и прочь пошла, только и сказала на прощание:

– Кабы знала я, как до терема Морозова добраться да колдовство его разрушить, так уж прежде тебе все рассказала бы.

С теми словами и растаяла, до двери не дошедши.

С той поры Гришук к бутылке больше не прикасался, все ходил да думу тяжкую думал, как ему Ясночку милую из неволи вызволить.

* * *

Крепко Мороз на жену осерчал, что ослушалась его да к Гришуку своему хоть во сне, а все ж таки ходила. Отобрал блюдце волшебное, над которым ворожила она, Метелицу седую приставил за ней смотреть и велел, если снова та про Гришука своего речь заведет, ему, Морозу, докладывать. А сам думает: «Напрасно я тебя, Ясна, к людям пускал. Надеялся, развеешь печаль свою, так ты только большую себе нашла. Коли снова отпустить, так по зиме опять с криком забирать. Уж лучше ты в моем тереме сиди да пряжу снежную впрок пряди».

И стал Мороз придумывать, как жену от людей отвадить да по весне на волю не пустить, стал сильнее снегом поля да леса укутывать, чтобы спали они дольше и просыпаться не торопились. А Гришуку проклятому то сугроб у порога самого наметет – так что тот дверь поутру отпереть не может, – то сани опрокинет да поломает, то дорогу заметет так, что поле одно перед глазами.

Понял Гришук, что неспроста зима эта его треплет, точно собака лисицу: знать, Мороз на него за жену серчает. Да только не так-то легко напугать гусляра молодого: сожмет в кулаке листик золотой, прошепчет имя любимое – все пути перед ним открываются, все дороги гладью расстилаются, все снега расступаются. Гневается Мороз, лютует, а сделать ничего не может: крепко Ясночка милого своего бережет, не подступишься.

Глава 17

Коли сердце твое вернó,

Коли слово твое крепкó,

Собирайся скорее в путь,

Уходить тебе далеко.

Много ли времени прошло, мало ли, повернуло дело к лету, стал день прибывать, стало солнце по полям проталины прогревать. Еще пуще Мороз