Уже тише пошел Гришук, ногой дорогу сперва проверит, потом ступает, а голос зовет, надрывается, слезами заливается. Не выдержало сердце, снова бегом бросился Гришук да едва на ветку торчащую не налетел. Остановился, призадумался: «Была бы то Ясна, стала бы она от меня по лесу убегать? Уж она-то уразумела бы, что стоять надобно да звать громко, коли заблудилась. Да и не заблудится она в лесу, чай, не простая девка-то».

Сел, шапку на самые уши натянул да решил до свету с места уж не трогаться. Только голос не унимается, точно под шапку пролезает, тихий да печальный:

– Видно, не любишь ты меня, Гришук, коли одну в лесу бросить решил злым волкам на съедение. Насилу убежала я из терема Морозова, да, гляжу, не рад ты мне. Придется мне к Морозу воротиться, бог даст, прибьет он меня в гневе, хоть не буду век мучиться.

Бросились шаги прочь, заскрипели сучья тонкие, вдруг шорох громкий раздался, и криком испуганным лес наполнился. Сбросил Гришук шапку, кинулся милую свою выручать, да и двух шагов не ступил: затрещали под ногами сухие ветки, и провалился гусляр в овраг глубокий.

В себя пришел, чувствует – умывает его кто-то да шепчет ласково. Открыл глаза, а над ним снова Матушка-земля склонилась, головой качает.

– Ну куда же ты, Гришук, по ночи-то кинулся? Не ровен час, расшибся бы, да я вовремя подхватила.

Сел Гришук, водицей волшебной умылся и рассказал матушке, как водил его по лесу голос Ясночкин да в самую глушь завел.

– То не Ясна тебя звала, а Вьюжана, Морозова прислужница, – сказала Мать-земля, – голосом чужим стонать она большая мастерица. Будет впредь зазывать, ты листочек мой к уху приложи да через него и слушай, кто зовет тебя.

Поднялся Гришук на ноги, глядит, а рядом уж Гнедушка его дожидается, и на седле шапка лежит, что он в чаще бросил. Поклонился в ноги Матери-земле, поблагодарил, что сгинуть не дала да уму-разуму научила, а та и говорит:

– Будет и дальше Мороз тебя путать да препоны чинить, но ты не робей, главное, листик мой, что бы ни было, не снимай. А коли морок какой почудится, брызни на него водицей, что за пазухой носишь, он и растает сразу. Да осторожней будь: мне нынче далеко уходить надо, дочь младшую ото сна поднимать, не смогу за тобой уж приглядывать.

Распрощался Гришук с Матерью-землей и дальше двинулся. А бураны и метели снова к Морозу полетели да рассказали ему, что сама Мать-земля гусляра от беды бережет, не совладать с ним, знать, никак. Не по нраву это Морозу пришлось: никогда ни Земля, ни Небо в дела дочкины не мешались, а тут помогать вздумали, да не законному мужу, а мужику простому! Крепко Мороз задумался, семь дней и семь ночей думал, наконец дождался часа, когда Ясна уснет крепко, пришел в светлицу ее, срезал ленту с волос и ушел.

Глава 20

Далеко ушла матушка – не увидит,

Далеко твоя милая – не услышит,

Как придет беда – не узнают,

Отвести ее опоздают.

Долго ехал Гришук на восток, к солнцу красному, уж с десяток сел и деревенек проехал, городов крупных торговых с пяток, да ни одного из них белокаменного. Наконец снова к лесу дремучему подъезжает. Неспокойно лошадь идет, всхрапывает то и дело, копытом снег роет, но тихо кругом, ни шума ветра, ни воя звериного. Да помнит Гришук, как в прошлый раз только заботой Матушки-земли и выбрался. Поехал было вдоль леса – не видно тому ни конца ни края, в другую сторону поехал – в обрыв глубокий уперся.

«Не объехать лес, – смекнул Гришук, – ну да я уже ученый, вдругорядь голоса́ слушать не стану».

Проверил листик под рубахой и с именем любимым на устах въехал под сень лесную. Ко всякому шороху прислушивается, к каждому движению приглядывается. Но спокойно в лесу, солнце заходящее сквозь ветки голые так и ласкается, капель тихонечко по лужам ледяным тенькает, весну накликает. И Гришук мало-помалу успокоился.

* * *

А Мороз меж тем не доверил больше дело важное слугам нерасторопным – сам взялся. Вышел ночью из терема, взмахнул посохом ледяным – целую гору снега намел да принялся из нее куколку снежную в рост человеческий лепить. Долго трудился, стан гибкий высекал, бедра крутые оглаживал, косу тугую заплетал. На славу вышла снегурка – точь-в-точь Ясна, только неживая. Взял Мороз глыбу ледяную, отколол от нее кусок, в грудь снегурке вложил да сказал:

– Не для любви и нежности сердце тебе даю, не для услады голос ласковый в уста твои вкладываю, а на погибель Гришуку-гусляру, что сманил жену мою, честь мою княжескую опорочил да порядок в мире нарушил.

Открыла снегурка глаза, посмотрела на Мороза, голову покорно склонила.

– Твоя воля, князь, для меня превыше всего. Отомщу обидчику твоему, смерть лютую принесу.

Повязал Мороз ей на косу ленту Яснину, вывел за ворота, махнул в другой раз посохом и приказал:

– Отправляйся в лес дремучий. В том лесу гусляр спит спокойно, беды не ведает. Не смогли одолеть его бураны и метели, сама Мать-земля хранит его, да от тебя, снегурка моя ледяная, не спастись ему.

Взметнулся вихрь, охватил снегурку и унес в темный лес.

* * *

– Просыпайся, Гришук! Сколько спать можно?

Открыл гусляр глаза, глядит: сидит рядом с ним его Ясночка да в плечо его толкает, будит.

«Сон это или морок какой, – вздохнул Гришук. – Неоткуда здесь Ясночке моей взяться, не отпустит ее Мороз из терема ледяного».

Закрыл глаза, на другой бок поворотился, да только не пропадает видение, снова за плечо его трясет.

– В такую даль за мной ехал, а теперь и не рад будто. Али другая уже глянулась?

Молчит Гришук да потихоньку за руку себя щиплет: больно руке, а девица все не отстает. Схватил Гришук листочек, прижал к губам пересохшим и прошептал чуть слышно:

– Пропади, морок проклятый, сгинь!

Заплакала Ясна, отвернулась от мужа.

– Видно, и правда не рад ты мне, не за мной на край света ехал, о другой сердце думает. А я, бедная, зиму целую тосковала, мужа милого вспоминала, от Мороза проклятого насилу вырвалась.

Видит Гришук – не идет морок с глаз. Нежто и правда Ясночка? Повернулся он, сел да смотрит на нее.

– Ты ли это, зорька моя ясная? Али снова Мороз надо мной насмехается, в чащу завести пытается?

Вытерла куколка слезы, повернулась