сердится, не дает весне дорогу, каждую ночь капель замораживает да сызнова поля снегом застилает. Видит Ясна, что с каждым днем прорехи на покрывалах все больше, радуется про себя: знать, время к весне идет, недолго ей осталось в тереме ледяном сидеть, скоро уж к милому воротится. Хмурится Мороз, жену подгоняет, чтобы штопала быстрее, только Ясна вид делает, что поторапливается, а сама нет-нет да за окно глянет: не идет ли по лугу Весняна?

Приметила Метелица, что Ясна не столько шьет, сколько в окно кого-то выглядывает, рассказала Морозу. Рассердился тот пуще прежнего да недоброе дело замыслил, супротив природы пойти решил, чтобы дольше зиму задержать да жену на волю не пустить. А как наступит наконец весна, там уж, почитай, не к кому возвращаться будет.

А Гришук все думу свою горькую думает, да ничего на ум не идет. Раз бродил по лесу, гусли за плечо закинув, притомился, сел на дерево поваленное и принялся наигрывать, что на ум шло. А в голове мысли о Ясночке милой, все сказку бабкину вспомнить пытается, всю зиму деду покоя не давал, только Наум уж толком не помнит ничего, так и не вызнал Гришук, где терем Морозов искать. Уж и в город ездил, грамоте учился, книги умные читал, да нет в тех книгах ни слова о его Ясночке, и из стариков городских никто сказку такую не знает.

Сел Гришук играть и сам не заметил, как заиграли пальцы песню о чужом платье. А как заметил, так заплакал горько.

– О чем горюешь, сынок?

Поднял Гришук голову, а перед ним старушка стоит, та самая, что в беде его не бросила да Ясночку пробудить помогла. Кинулся он ей в ноги, за помощь былую благодарит, соболя, да куницу, да соты медовые предлагает. Открестилась та от подарков гусляровых, снова про беду его выспрашивает. Подумал Гришук и рассказал ей все: и про то, что Ясночка его не простой девушкой оказалась, а женой Морозовой, и про то, что забрал ее Мороз в ледяной терем, он, Гришук, за ней было собрался, да не знает, где терем тот найти, как от Мороза милую вызволить. Послушала старушка и спрашивает ехидно:

– А хорошо ли это – чужую жену увесть, а после плакаться, что муж назад забрал?

– А хорошо ли это – в неволе девицу держать да к работе тяжкой принуждать? – отвечает Гришук. – Воля твоя, матушка, может, и нехорошо оно, да только люблю я Ясночку больше света белого. И никто, кроме Ясночки моей, мне не нужен. Коли знаешь что, с благодарностью совет приму, коли нет, так не брани меня в дорогу, пойду куда глаза глядят: либо жену свою вызволю, либо смерть найду.

Долго молчала старушка, в глаза Гришуку вглядывалась, и казалось ему, что в самую душу глядит она. И так похожи глаза ее на Ясночкины, что сердце сжимается и слезы сами текут. Наконец покачала старушка головой, улыбнулась Гришуку ласково и говорит:

– Вижу, что и правда любишь ты Ясну крепко, может, и по плечу тебе дело будет. Не воротится Ясна весной, осерчал Мороз, что против его приказа навещала она тебя, вознамерился не пустить ее больше среди людей гулять вольно. Придется самому тебе идти да жену вызволять.

Вскочил Гришук, гусли подхватил да бежать уж собрался, но старушка остановила:

– Не спеши, Гришук, наперво дослушай, а после уж будешь в путь-дорогу собираться. Трудная дорога да неблизкая, лишь к исходу осени будет у тебя возможность единая жену увидеть, только непросто назад увести ее будет. Как сватался Мороз к Гордане, надарил ей жемчугов да каменьев драгоценных платье расшивать. Не простые то камни были, чары сильные на них, и та, кто наденет их, век рука об руку с Морозом идти должна три зимних месяца, вместе с ним мир снегом устилать. Да вот беда: не та первой надела, вот и маются теперь, и никто чар тех снять не в силах.

Пригорюнился Гришук, голову повесил.

– Как же мне те чары снять, коли самому Морозу это не под силу?

– А ты голову раньше времени не вешай, – отвечает старушка. – Есть у тебя то, что Морозу не дано иметь, что сильнее всего в мире. Этим одним вооружись да слова мои крепко запомни, только так мы Ясну из беды выручим. Стоит терем Морозов не на земле, не на небе, а где точно – и не знает никто. Одной Гордане путь мимо него открыт, но и та лишь единожды в год может рядом пройти, а на двор ступить и ей нельзя. Каждый год старается Ясна сестру догнать, платье заветное отдать, только не может никак. Коли сумеешь ты Гордану на три дня на лугу задержать да уговоришь ленты Яснины из косы выплести, успеет жена твоя добежать. А уж дальше, если правда сильна любовь ваша, рухнут чары Морозовы, освободится Ясна от бремени своего. Да только смотри, ежели силой попытаешься дело справить – навек все потеряешь. Обе они дочери мои, обеих равно я люблю и ради одной другой беду чинить не позволю.

Как услышал Гришук, что не простая старушка перед ним, а сама Мать-земля, упал ей в ноги, прощения просить стал, что не так приветил, да не так величал, обещал ни словом, ни помыслом беды Гордане не чинить. Подняла его старушка, улыбнулась ласково.

– Не за что тебе прощения просить, не было в словах твоих ни спеси, ни грубости. Знаю, любит тебя Ясна, как никогда никого еще не любила. Видать, и правда, один ты способен счастье ее составить, – усадила Гришука рядом с собой и продолжила: – К Гордане с пустыми руками идти немного проку, она и слушать не станет: шибко на сестру сердится. Ты прежде младших дочерей моих навести да принеси от них зеркальце серебряное да гребень узорчатый. А теперь возвращайся к себе и в путь-дорогу собирайся. Как выйдешь из лесу, иди на восток до города белокаменного. За тем городом река течет, а за ней – терем светлый стоит. В том тереме моя младшая дочь живет, Весняна, любит она сестер, крепко об их горе печалится, не откажет тебе в помощи.

Благодарил Гришук Мать-землю, в ноги кланялся, а после воротился в дедову избу да стал в дорогу неблизкую собираться.

Глава 18

Не лететь тебе, ясный сокол,

За лебедушкой, за красавицей!

Не пройти сквозь снега глубокие

Да с Морозом самим не справиться!

Поручив деда