какой! Едва ноги держать начали, а кланяется. За матушку и уважение твое к старости благодарствую и горю твоему чем смогу помогу. Выпей-ка водицы да послушай, что я скажу.

Похвалила старушка его догадливость да смелость: хоть и понял, что жена у него не из простых, не струсил, в беде одну не оставил. Да только от знахаря здесь проку не будет: страшное колдовство его Ясночка сотворила, силы все на него истратила, тут ни травами, ни заговорами простыми не помочь.

– Вот тебе листок золотой березовый, да непростой, а волшебный, колдовство сильное на нем, – говорит старушка и протягивает ему листик маленький.

Берет Гришук листик и диву дается: тонкий он, точно настоящий, да не гнется, не рвется, и свет от него, почитай, всю дорогу освещает. Вспомнился Гришуку свет, что тени серые из рук Ясночкиных вытягивали, заныло сердце сильнее, заторопился, а старушка за руку его придерживает и говорит:

– Ты сперва дослушай, что делать надобно, да воды допей, а после уж в дорогу собирайся. Листок этот никому не показывай и не рассказывай о нем ни деду своему, ни соседям. Как приедешь домой, ставни все затвори и положи листок в кувшин с водой освященной, что из церкви принес. После тот кувшин возьми да три раза вкруг дома с ним обойди, а как воротишься в дом, Ясну водой этой умой, листик на шею ей надень, а саму воду под печь убери. Коли сделаешь все, как велю, проснется твоя Ясна поутру здоровая.

Выпил Гришук воды, и совсем голова прошла, точно и не болела вовсе. Встал он, не шатаясь, поклонился старушке в землю, а листок золотой березовый у самого сердца спрятал. Махнула старушка рукой – откуда ни возьмись Гнедуша из чащи выскочила.

Поблагодарил Гришук старушку, обещал все, что сказала, точно сделать, распрощался да в обратный путь пустился. Едва с места сдвинулся – глядь, уже у ворот своих стоит. Подивился Гришук, но мешкать не стал, скорей к Ясночке бросился.

Спит его милая, не просыпается да дышит так тяжело, словно камень на грудь ей давит. Гришук Настасью домой отпустил, окна, двери запер и листочек золотой достал скорей. Да чуть было не ослеп: такой свет по избе разлился, точно огонь кто зажег. Глядит – и Ясночка легче задышала, головкой шевельнула. Знать, правда непростой листок, бог даст, поможет. Достал водицы святой, налил в кувшин и листик в него сразу весь и опустил – зашипел листок, забурлила вода в чашке, засверкала всполохами огненными, по углам тени серые заскреблись, в ставни ветки голые забились, в трубе ветер стенать принялся. Испугался Гришук, вскочил, ищет, куда воду чудную выплеснуть, да только глянул на Ясночку и остановился: спит его милая тихонько, дышит спокойненько, а на щеках румянец свежий проступает.

Вспомнились Гришуку старушкины слова, да руки ласковые, да глаза родные. Кабы дурного чело желала, стала бы она его умывать, врачевать? И про Ясночку его словно знает – ни единому слову не удивилась. Напрасно он советов ее страшится: нет другого способа милую разбудить.

Собрался Гришук с духом, Ясночку в губы нежные поцеловал и пошел, как старушка велела, с водой бурлящей вокруг двора. А идти-то непросто: ноги, точно пудовые, едва от земли оторвать может, ветер в лицо так и бьет, кувшин выбить силится. Прижал его к груди Гришук, голову склонил упрямо да идет.

Насилу третий круг доплелся, пот с него так и катится, ноги так и подкашиваются, на крыльцо уронить грозятся. Но медлить боится Гришук, в дом скорей вошел, бросился к милой, воды ладонью зачерпнул, щеки румяные умывает, волосы шелковые гладит, зовет ласково. Улыбнулась Ясночка голосу любимому, головку повернула, да все не проснется никак. А и тому рад Гришук: слышит его милая, не напрасно старушкино колдовство. Вынул он листик золотой, надел Ясночке на шею, а воду, как велено было, под печь убрал и в постель лег. Вздохнула Ясночка глубоко, на бочок повернулась, прижалась к милому да с улыбкой на губах уснула вновь.

Долго не спал Гришук, Ясночку сторожил, но не выдержал, сморило к утру. Открыл глаза – солнце в самое лицо лучами тычется, а постель снова пуста. Вскочил Гришук, на двор бросился, да не добежал, посреди кухни встал столбом. Ясночка его пироги румяные из печи достает и песенку напевает, веселую, солнечную. Бросился Гришук любимую целовать, к груди прижимать да в глаза ее ясные все заглядывает: здорова ли? Светятся глаза радостью, да усталость на дне засела. Подхватил он Ясночку на руки и скорее прочь с кухни унес: отдыхать надобно, чтобы недуг опять не воротился. Так и не пустил из постели до самого вечера.

Глава 14

Ох, напрасно ты, лебедь белая,

Сердце мучила силой страшною.

Я приду, что бы ты ни делала,

Не летать вам вдвоем над пашнею.

Снова стала Ясна спокойной и радостной, снова смех ее звонкий по селу раскатился хрустальным перезвоном. Хотел Гришук у жены спросить, что за колдовство она творила, которое силы все у ней выпило, да никак не решался: сперва расстроить боялся, а после и сам на радостях рукой махнул.

«Царица ли, княгиня ли, ведьма ли лесная, все равно люблю пуще жизни! Никому в обиду не дам».

А у Ясны на душе и впрямь легче стало: двор свой от Мороза надежно защитила, мужу все рубахи расшила да листочек золотой (матушкиных рук дело, уж она-то знает) милому на шею перевесила. Заглядывает вечерами в окна Мороз, хмурится, жену неверную домой зовет – смеется ему в ответ Ясна, ставни закрывает. Не страшно ничего ее милому, не подступится к нему Мороз проклятый.

Долго Гришук жену оставить не решался, но нехорошо: дед один в лесу, а грудень[4] нынче холоден да сердит. Помаялся и собрался к Науму. Ясна, как всегда, пирогов напекла, в корзину уложила да вдруг стала сама с ним проситься:

– Долго уж живем с тобою, милый, а деда твоего, что с малых лет тебе как отец родной, я не видела. Знаю, что не рад он мне, да сам говоришь – смирился. А я к нему приду с поклоном, со словом ласковым, бог даст, не прогонит.

Страшно Гришуку в такой мороз жену в лес везти: дед Наум стар да капризен, не ровен час, выставит их за порог, а Ясночка только-только от болезни оправляться стала. Как ни уговаривала, не взял Гришук жену, один