замуж за него иду! Люблю его больше жизни! К чему она мне, вечная, без любимого?!»

Выступила на глазу капелька ясная, скатилась самоцветом по щеке, упала на пол – зазвенели, разлетелись мелкие брызги. Смахнула Ясна сердито с щеки новый самоцветик, топнула ногой, гребень на пол швырнула. Нет, не позволит она Гришука погубить! Лучше сама с жизнью расстанется, а милого никому не отдаст! Закинула косу за плечи, глянула сурово в зеркало и вышла к жениху.

Оторопел Гришук, стоит и диву дается: сватал за себя накануне девушку кроткую да пугливую, что и глаз на людей поднять боится, а вышла к нему нынче царица властная да суровая. От взгляда ее дождь притаился, от шага ее ветер за окном присмирел, птицы смолкли на ветвях. Стоит Ясна среди горницы, красотой сумрак утренний разгоняет. И не столько платьем да бусами украшена, сколько статью царской да светом живым, что из-под ресниц так и струится.

Забыл Гришук весь обычай, стоит да на невесту, не мигая, глядит. И Епифан с Настасьей рты поразевали: в ум взять не могут, уж не царскую ли дочь они пригрели да сосватали так лихо?

Однако ж улыбнулась Ясночка, поклонилась хозяевам в ноги, словно отцу с матерью, перед женихом голову склонила покорно, и точно морок спал с глаз Гришука: стоит перед ним прежняя Ясночка, кроткая да нежная, а царицу будто и вовсе смыло.

«Царица не царица, все одно – моей будет! – тряхнул головой Гришук. – Кем бы ни была, душа ненаглядная, от своего не отступлюсь!»

На все село песня веселая звенела, когда вез гусляр под венец невесту молодую.

Ой, как сокол-то летал высоко,

Ой, да стаю он лебедушек искал,

Отпустил он всех да белых далеко,

А одну-то белу лебедь не пускал.

Как взмолилася да соколу она:

«Отпусти ты меня, сокол, отпусти!»

Только соколу мольба та не слышна,

Он лебедушку да прочь уносил.

Как гулял-то наш гусляр далеко,

Много девушек да красных повстречал,

Отпустил он всех красавиц далеко

Да одну из них к подружкам не пускал.

Как взмолилася она да гусляру:

«Отпусти меня к подружкам, отпусти!»

Не пускал ее гусляр, не пускал,

Под венец да на рассвете уводил.

Отец Феофан с похмелья был рад свежей бутылке. И слово свое сдержал: обвенчал со всей торжественностью, точно царей каких, и, как ни опасалась Ясна, слов не спутал, языку перед богом заплетаться не позволил. Вышли из церкви – у крыльца все село собралось от мало до велика: зерном свежим молодым дорогу выстилают, песни величальные поют, поздравляют. А у самой телеги бабка Еремеевна с караваем стоит.

– Ишь, сколь понабежало! – шепнул жене Епифан. – Как сватать, так все голову под крыло, а как на свадьбе гулять – так все село заявилось.

Настасья только руками всплеснула:

– Чем же мы их угощать-то будем? Все село, почитай, и на двор-то не поместится!

Однако ж гости незваные и столы на поляне у реки накрыли, и угощения с собой нанесли, так что Епифан вздохнул с облегчением.

И разгулялась свадьба, какой ни на селе, ни в городе доселе не видели! Откуда ни возьмись музыканты явились, и не старик Яров с кривой балалайкой, а скоморохи веселые с бубенцами, свирелями да медведем. Играют музыканты – пляшет мишка, поклоны направо и налево раздает. А как утомился плясать, выскочили вперед скоморохи, стали друг через друга скакать, кувыркаться, колобашки[3] цветные из руки в руку перебрасывать. Дивится народ, радуется веселью нежданному. До зорьки утренней гуляло село на свадьбе гусляровой, а кому мало было – на другой день вновь плясать пришли.

Однако ж Гришук долго за столом сидеть не стал, повел молодую жену в ее же дом. И стыдно ему, и горько, да никуда не денешься: не пришел старик Наум на свадьбу внука, все село пришло, а дед не пришел. Знать, и впрямь на порог их не пустит.

А у Ясны в дому все готово, простынями белыми застелено. Встала перед Гришуком молодая жена, глаза опустила покорно и ждет. Потянул гусляр руки к ней, да вспомнил вдруг, как вышла она утром царицей грозной. И скоморохов нежданных вспомнил, что деньги брать отказались, про подарок невесте от матушки сказывали, да пуще того вспомнил, как луч солнечный на церковном крыльце милую его озарил. Нет, непростая у него жена. Стоит Гришук, на Ясночку свою смотрит и не знает, как к ней подступиться. Схватил бы да на постель повалил, только чувствует: нельзя с ней, как с девкой простой, по-особому надобно, а как по-особому, и не знает. И невтерпеж уже, однако стоит, с места не двинется.

Ждала Ясна, дыхание затаив, а муж все не торопится. Страшно ей стало, горько.

– Что же ты, Гришук, руки опустил? Али не веселой свадьба была? Али жена не мила?

Встрепенулся Гришук, голос любимой услышав, глядит – а у той по щекам слезы так и катятся. Не выдержало сердце, прижал он жену к груди, слезы вытирать принялся:

– Нет на свете никого милее и любимее тебя, зорька моя ясная! И свадьба такая, что и в сказках бабкиных я не слышал!

– Отчего ж тогда не торопишься? – спрашивает Ясна, повеселев, да пальчиками по спине его пробегает нежно, так, что у Гришука сердце заходится.

Крепче прижимает любимую Гришук, шепчет в самые губы:

– Мочи нет ждать, любимая! Да только не знаю, можно ли так царицу мою прямо в губы целовать! И откуда ж ты пришла такая, статная да строгая, самим небом благословленная? Из каких краев мне гостей незваных ждать?

Ясна как по плечу его стукнет, как отпрыгнет!

– Ах ты испугался, что жена твоя не так проста, как кажется?! Перед богом венчаться не побоялся, а теперь страх взял, что придут да к ответу призовут?!

Стоит гордо, голову вскинула, кулачки сжала, сверкает глазами-яхонтами. Как есть царица! Да только Гришука ни словом дерзким, ни взглядом резким не пронять. Еще пуще распалился, нет больше сил ждать да гадать. В один миг рядом оказался, за руки схватил и к себе рывком прижал.

– Ты в гневе только краше да желаннее! Мне хоть царица, хоть княгиня – моей будешь!

Замерла Ясна в руках сильных, прямо в глаза Гришуку глядит: нет там страха ни капли, только жажда пьяная молодецкая. И от жажды той у самой сердце чаще