пуста постель. Вскочил, весь дом обежал – нет нигде Ясночки. Вышел во двор и точно к месту прирос: ходит Ясна по двору босая в одной рубахе, по углам ленты красные повязывает да шепчет что-то. И в шепоте том голоса знакомые Гришуку чудятся: тут и лес осенний листьями трясет, и ветер над рекой камыш треплет, и небо дождем по крыше стучит, и крик журавлиный сердце щемит, и береза старая о последнем листе вздыхает. И такая тоска от голосов и шорохов этих по груди разливается, что вот-вот слезы брызнут. А Ясна ходит по двору, точно плывет, ленты привязывает, и те под руками ее узорами багряными ложатся на доски заборные: где конем красным проскачут, где зверем заморским вскинутся, где лучами солнечными вспыхнут. Наконец весь двор обошла, встала посредине, руки вскинула да как крикнет небу что-то грозное на языке неведомом, и с такой яростью, какой за ней Гришук и не знал. Сжала в руках сонм листьев алых и швырнула их прямо в небо. Налетел ветер, подхватил листья, закружил и по всем четырем сторонам разметал. Потянулись с четырех сторон тени серые, за руки Ясну схватили и давай крутить. Закричала Ясночка, заплакала, вырваться силится. Кинулся Гришук теней отгонять, да куда ему: и шагу сделать не может, точно стена перед ним. Вспыхнуло у Ясны в груди золотое солнце, растеклось по рукам, принялись тени пряжу солнечную из нее тянуть и весь двор ею увязывать. Плачет Ясночка, стонет, извивается, да не пускают тени, все тянут из ее груди свет живой. Чуть весь не вытянули, самую малость оставили, что едва теплится, отпустили руки, сделали два шага назад и растаяли. А Ясна голову уронила, руки повесила безвольно, стоит качается, точно березка на ветру. Гришук шубу с себя скинул, бросился к ней, едва подхватить успел, завернул в меха да в дом скорее.

Улыбнулась Ясночка устало, вздохнула тяжело, к груди его прижалась и прошептала:

– Теперь ничего не страшно нам будет, любимый. Никому не отдам тебя!

И так сказала, точно и правда кто забрать силился. Испугался Гришук еще больше, принялся ненаглядную свою целовать да обнимать крепче.

– Да что же ты, милая, куда мне без тебя! Это я тебя не отдам никому, век на руках носить буду.

Глядит – а Ясна спит уже. Не стал ее тревожить, уложил в постель, одеялами укутал, до самого утра на груди согревал, отпустить боялся. Но Ясночка спала тихо, головку на плечо любимому склонив, и Гришук понемногу успокоился и тоже сном забылся.

Проснулся уже засветло, Ясночку будить не стал, сам позавтракал, сам еды собрал. Лошадь уж запряг – Ясна все не встает. Зашел Гришук, ставни распахнул, будит ее ласково, в губы нежные целует, да не просыпается милая. Он сильнее будить принялся, за плечи трясти – застонала Ясночка, и так жалобно, что у Гришука сердце сжалось. Испугался он, как быть, не знает, уж и целовал ее, и водой студеной умывал – все спит, не слышит.

Позвал Гришук Настасью за Ясночкой присмотреть, сам лошадь взял да за знахарем помчался.

Глава 13

Колдовала лебедь белая,

Призывала силу страшную,

Отдавала лебедь белая

Все до капельки, все до краешка.

Едет по селу Гришук, лошадь погоняет, сердце быстрее копыт лошадиных колотится. Подлетел к дому знахаря: нет никого в дому, темно и тихо. Стал по соседям справляться, а те и говорят, что в соседнее село на родины еще затемно уехал. Гришук едва не расплакался, да делать нечего – поскакал в соседнее село.

Едет Гришук через лес, торопится, так и рвется сердце к Ясночке, так и тоскует по жене любимой. А березняк старый неспокоен, не по-осеннему холоден и неприветлив: то веткой за поводья ухватиться норовит, то корень лошади под ноги выбросит. Храпит Гнедушка, фыркает сердито, с дороги негостеприимной свернуть норовит – не дает Гришук, бранится да подстегивает. На прогалину выехали – ветер завыл, закружил вокруг листья сухие, застегал снегом острым в лицо, Гришук воротник только поднял выше да сильнее лошадь подгоняет, не остановится. Откуда ни возьмись выскочил на дорогу олень белый. Заржала Гнедушка испуганно, на дыбы взвилась – не удержался Гришук в седле, упал на дорогу, а лошадь прочь ускакала.

Долго ли без памяти лежал, не знает, однако глаза открыл – дело к ночи. Чувствует, руки чьи-то умывают его водою студеной. Ласковые руки, как у бабки его: сухие, морщинистые, заботливые. Как перестало перед глазами рябить, видит, склонилась над ним старушка седенькая, воду из ручья черпает и умывает. Увидала, что очнулся он, улыбнулась ласково.

– И куда же ты так спешил, сынок, что едва не расшибся?

Глядит на него старушка, головой качает, а глаза точь-в-точь как у Ясночки его. Вспомнил Гришук про жену любимую, вскочить хочет, да голова такой болью отзывается, точно треснутая. Застонал Гришук от боли, а больше – оттого, что невесть сколько здесь пролежал, когда должен был Ясночке скорей знахаря привезти. Сжал кулаки, зубы стиснул, сел кое-как, отдышаться не может.

– Ты погоди, сынок, бежать-то, посиди малость. Куда тебе с больной головой?

Гришук и сам чувствует, что не дойти ему ни до своего села, ни до соседнего, а лошадь унеслась – не сыщешь. Аж слезы от бессилия выступили: кто теперь без него Ясночке знахаря привезет, кто о милой его позаботится?

Увидала старушка слезы его, рядом присела, по голове гладит да приговаривает:

– И о чем же такой молодец горюет? Али девица заждалась? Али на вечерку не поспел?

Рассердился Гришук на старушкины насмешки, глаза вскинул на нее, да слова резкие все на языке замерли: глядит старушка глазами Ясночкиными и голову также набок склонила.

– Расскажи, сынок, облегчи душу, – говорит старушка. – И в себя покуда придешь, и лошадь, глядишь, голос родной услышит, воротится.

Заплакал Гришук и рассказал старушке все как на духу: и про жену свою непростую, и про беду неизвестную, что ее одолевает. Слушала старушка, вздыхала, Гришука по голове, точно сына родного, гладила, и от рук ее тепло растекалось, боль отступала.

Закончил Гришук рассказ свой дивный, смотрит в глаза старушке, просит ласково:

– Посоветуй, матушка, коли знаешь, как мне Ясночку мою разбудить да печаль ее унять. А коли не ведаешь, так спасибо, что выслушала, сердце мое облегчила да меня самого в беде не бросила.

Поднялся кое-как, в ноги старушке поклонился да едва опять не повалился. Та его назад усадила, воды протянула.

– Ишь, прыткий