Гришук протолкался к имениннице, поцеловался с нею, поздравился да сел тут же гусли поднастроить, а сам поглядывает, где Ясна, не стоит ли одна в сторонке. Но Епифановы дочки если уж за кого уцепились, проси – не проси, не оставят. Нашлось Ясне и местечко, и кружка с квасом али чем покрепче. И местные ее привечают, знают, выходит.

«А Епифан говорил: не ходит Ясна никуда и село ее чурается, – удивился Гришук. – Выходит, не такая уж и чужая ты здесь, моя краса».

– Сам привез, а кого – не знаешь, – шепнула именинница. – Девица эта хоть и не шибко приветлива, а бусы и серьги всему селу плетет такие, что ни на какой ярмарке не сыщешь! Дашь ей горсть камней, а она из них украшения царские делает!

– То-то я вас в бусах новых за царицу сослепу принял! – рассмеялся Гришук.

Яровиха расплылась в самодовольной улыбке:

– Ишь, за царицу! Кабы не пел так сладко, язык бы твой за лесть такую в узел завязала. А к девке присмотрись, Гришук.

Да тот и без советов этих глаз отвести не может, так бы и глядел весь вечер. Однако ж не для того приехал: народ гусельки ждет.

– Засиделись небось? – крикнул он зычно. – Не пора ли косточки размять?

Ударил по струнам раз, другой – хмыкнул народ, кто кряхтя и охая, кто подбоченясь из-за столов полез. Какое уж тут застолье, когда плясовая так и щекочет пятки! Разлетается по широкому двору веселый звон, пляшет и стар и млад, только Ясна одна в сторонке стоит.

«Ничего, душа моя, – думает Гришук, – найдем, чем и тебя развеселить».

И правда, заиграл веселее да бодрее – заулыбалась Ясночка, зарумянилась, стоять-то стоит, а ножки сами приплясывают. Не унимается гусляр, ни вздохнуть, ни охнуть не дает, гонит вперед хмельные ноги. А сам все на Ясну глядит да подмигивает. Улыбается та, притопывает ножками, прихлопывает ладошками, а и сама нет-нет да на гусляра молодого глянет. И от взглядов этих так и рвется сердце в пляс, жаль, гусли сами играть не станут. Подскочили к Ясночке дочки Епифановы, подхватили под белы рученьки да в самый центр хоровода поставили. Скинула Ясна платок с плеч, рассмеялась переливчато и в пляс пустилась. Глядит Гришук и диву дается: откуда у девицы простой, деревенской такая стать?! Головку вскинет, ходит павой по кругу, плечиками белыми покачивает, ножками притопывает. То вдруг нырнет под руки сцепленные, схватит кого из девчат и такую цепочку заведет-закружит, что все со смехом друг на дружку валятся.

Долго плясали да веселились, наконец подустали: сперва старики к столам потянулись, а следом и молодые за чарки схватились. Заиграли гусли медленнее, напевнее, полились песни застольные про жизнь деревенскую горькую, про войну далекую и близкую, а все больше – про любовь. Поет Гришук, а сам снова на Ясну глядит: парни да девки все ему подпевают, одна она молчит.

«Отчего же не поешь, милая? Али слов не знаешь? Али песни не по сердцу?»

Заиграл песни старинные, стариками любимые – снова молчит Ясночка. Нахмурился Гришук, покачал головой да и заиграл песню, что сам по бабкиным сказкам сложил: о том, как девица одна решила платье сестрино свадебное примерить, да вместе с ним и судьбу чужую надела. Слушала Ясна молча и печально, глаза потупив, а как дошел он до припева, где молит девица сестру платье забрать, вскочила вдруг и прочь бросилась.

Удивился Гришук, нахмурился: песня песней, а негоже одной в ночи ходить, народ кругом хмельной, дурной. Доиграл, допел да пошел Ясну разыскивать.

Шумит застолье, поет, кто снова в пляс пустился под кривую балалайку, кто по углам милуется.

«Пусть их, – махнул рукой Гришук. – Мне бы только Ясночку отыскать».

Подошел к тому месту, где сарай с забором друг на друга глядятся, вдруг слышит шум какой-то непонятный. Заглянул за угол, а там Степан, старосты сын, Ясночку к сараю прижал и ручищею своей огромной сарафан задирает, а другой рот зажимает, чтоб не кричала. Та бедная кулачками по нему молотит, ножками брыкается, да этому быку хоть бы что.

Вспыхнуло в груди у Гришука, забурлило от гнева, не стал горло драть зазря, прямо с размаху в глаз Степану залепил. Тот аж на землю сел, моргает, глядит оторопело, глаз потирает.

– Э, ну чего ты?! Али в очереди стоять не учили?

А Гришук Ясну под локоть подхватил да за спину себе задвинул.

– Очередь, говоришь? А ты не приметил, что ли, с кем девица приехала? – и с усмешкой говорит Гришук, а рукава закатывает. – Ну, так я тебе второй глаз разукрашу, вдруг лучше видеть станет!

– Да я почем знал?! – неловко отползая, пробасил Степан. – Я спросил, чья будешь, говорит – ничья. Ну раз ничья, так я сливочки и хотел снять.

Говорит, а шею тянет, точно гусь, из-за сарая выглянуть пытается, на помощь кого кликнуть, да куда там! Сам место примечал, чтоб не видел никто, сам теперь и попался.

– А, да ты, я вижу, по сливочки повадился! – наступая, с угрозой протянул Гришук. – Ну так я охотку-то быстро отобью!

Схватил оглоблю, что у забора лежала, и пошел на Степана.

– Э-э! Ты, ты ч-чего?! – Степан попытался вскочить, но запутался в ногах. – Эту бабу все одно никто не просватает, так чего ходит народ дразнит?

– А ты у нас никак свахой заделался? – поигрывая оглоблей, недобро усмехнулся Гришук.

– Брось, Гришутка! – Степан поднял руки и расплылся в пьяной улыбке. – Я ж других-то никого не трогаю. И с этой саму малость развлечься хотел.

– Ох, с кем-то сейчас моя оглобелька развлечется! Истосковалась родимая у забора, тоже поплясать захотела! – Гришук наступил на порты Степана, не давая ему отползти дальше. – Думала-гадала, к кому идти с поклоном, да знамо дело – к старосте!

Степан кричать – не слышит никто за песнями да гомоном. Степан бежать – да порты под сапогом Гришуковым крепко засели. Взлетела оглобля высоко, закрылся Степан руками, голову в плечи втянул, кряхтит уж заранее. Однако ж идут мгновения, а оглобля все не опускается. Глаз один приоткрыл, смотрит – Ясна Гришука за руку держит да просит тихонечко:

– Не бей его, Гришук! Он дурного-то ничего сделать не успел, ты вовремя подоспел!

– Сейчас не проучу, в следующий раз порезвее может оказаться, – проворчал гусляр, однако оглоблю опустил.

Оживился Степан, руками в землю уперся, порты на себя потянул осторожно, а сам на Гришука глазами преданными, песьими смотрит.

– Чур тебя, Гришутка! Да нежто я враг себе? Чай, не понаслышке