зайчишка загнанный, глядит на него озерами ясными, губки нежные так и манят. Вышел на крыльцо Епифан, глянул коротко и сразу все понял: смягчились черты суровые, стоит, бороду оглаживает, говорить не торопится. Дочери тоже приумолкли, с Гришука на девицу глазами бегают. Скрипнула доска под сапогом Епифана, встрепенулась девица, косу русую подхватила да со двора опрометью бросилась.

– Идите, негодницы, собирайтесь, – тихо произнес Епифан. – Поезжайте, повеселитесь напоследок. Да Ясну с собой возьмите.

Переглянулись девушки, смехом прыснули и тоже со двора помчались.

Глава 3

На дворе широконьком уткой обернусь,

Под людскую плеточку головой склонюсь,

Лишь бы на крыле чужом в поле не летать

Да чужого лебедя перья не ласкать.

– Хороша? – Епифан отпер Гришуку дверь и кивнул в сторону забора.

Гришук плечами повел, а сам и не знает, как ответить: хороша так, что дух захватывает, да Епифановых дочек обидеть боится. Рассмеялся Епифан, хлопнул гостя по плечу.

– Ничего, Гришук, не робей, мои-то теперь просватаны. Говори как есть, не осерчаю!

– Хороша, – выдохнул Гришук, а сам точно хмельной: улыбка так и пляшет на губах.

– То-то и оно, что хороша, – помрачнел Епифан, жене знак дал, чтоб на стол собрала, а сам Гришуку на лавку кивает. – Ты никак шкуры привез? Давно Наум обещал, да что-то припозднился.

– Неможется ему, старый уже, – откликнулся Гришук. – А я один все не поспеваю.

– Оттого и не поспеваешь, что один, – выдохнул Епифан в бороду. – Давай, чего там у тебя нынче?

Гришук разложил шкуры на столе, огладил широкой ладонью, точно по струнам, по шерсти прошелся и с любовью произнес:

– Соболь, две лисицы и куница.

Заблестел под заходящим солнцем мех, заиграл – загорелись глаза у Епифана, руки сами потянулись шерсть переливчатую между пальцев пропустить, но осадил себя, схватил вместо шкур кружки с квасом, одну перед Гришуком поставил, из другой сам отпил да принялся бороду густую с первой проседью перебирать.

– Хороши! Лисицы как раз дочерям на воротники будут: такие же рыжие. Соболя себе на ворот пущу, куницу – Настасье на шапку. – Он снова глотнул квасу, крякнул в ус и остро глянул на Гришука. – Что хочешь за них?

Спросил Епифан да прищурился: тяжелое дело – с Гришуком торг вести, знает, черт лесной, что лучше этих шкур и на городской ярмарке не сыскать, а пуще того, знает цену своему да дедову труду. Лишнего не возьмет, но и своего не спустит. Сидит Епифан, пальцы в бороду запустил и подсчитывает, сколько он готов за шкуры нынче отдать: и хороши, да две свадьбы на носу, сильно-то деньгами не рассыплешься.

Только у Гришука одно на уме – девица у ворот Епифановых. И само с языка слетело:

– Отдай за меня ту, что я у ворот встретил.

– Ясну отдать? – нахмурился Епифан, сильнее принялся ус крутить, головой качает, а Гришук того и не видит, сидит, имя новое на языке катает да все за окно поглядывает: не покажется ли снова?

А имя необычное: и солнце в нем радостное, и тоска непроглядная, что душу по осени так и бередит, и ветерок свежий в роще над рекой, и шелест огня в очаге, и точно пахнет оно пряно листвою прелой да первыми заморозками.

«Ясна… – улыбается Гришук сам себе. – Ясная, как небо лазоревое, как вода родниковая. А ведь и правда, глаза у тебя, краса моя, ясные-ясные!»

А Епифан меж тем жене махнул, чтобы прочь пошла, сам дверь за нею затворил да к Гришуку ближе подсел.

– Ты, Гришук, сперва бы брод разведал, а потом в реку совался. На девку эту каждый смотрит – хороша, что греха таить, – да никто в жены-то брать не торопится.

– Отчего так? – удивился Гришук, а сам все глаза ее вспоминает. – Али больна чем?

Хлопнул Епифан его по плечу, квасу подлил.

– Давно ты в наши края не захаживал, а вас с дедом лес, видать, от слухов-то бережет. По весне еще, может знаешь, выселок у Горючего выгорел начисто. Часть народу в Горючее перебралась, а часть сюда. Пришла и Ясна, да сразу на выселок, минуя село. Всего добра – одно платье да лента в волосах. Попросилась в пустую избу, что от кузнеца старого осталась, и тихонько, незаметно осваиваться стала, а к началу лета смотрим – и огородик засеять успела, и крышу худо-бедно подлатала. Словом, обжилась.

«Как есть из сказки вышла, – подумал Гришук. – Ведь это только в сказках и бывает, чтобы красавица еще и умницей ко всему была».

Епифан квасу хлебнул, зыркнул за окно да снова к Гришуку вернулся.

– Обжилась, значит, тихонечко, с соседями приветлива, ласкова. Дочки мои с ней сдружились крепко и упросили меня взять ее в работницы. Да я бы и так помочь не против: девушка она хорошая, только та от дарового отказывается – мол, не калека, не нищенка убогая, могу хлеб трудом своим заработать. Ну, воля твоя, говорю, помощница Настасье и вправду нужна, хозяйство-то большое, а наши лебедушки уже на крыло встали, им не до дому родного. И взял Ясну жене помогать. Так и живем с той поры: было две дочери, а теперь, почитай, три. – Епифан усмехнулся в бороду, руками развел. – Да только не так все просто с Ясночкой оказалось. Небось заметил – невесела́ ходит?

Слушает Гришук, головой качает – куда ему такое подмечать, он в глазах ее утонул, едва дышать по новой научился.

– Эх, молодежь! – Епифан по-отечески потрепал Гришука по косматой голове. – На красоту-то вы горазды рты раззявить, а что не цветет красота эта, а печалью окутана, того и не замечаете. Ну, так слушай. Может, хоть ты не испугаешься. – Отхлебнул Епифан из кружки глиняной, снова за окно взгляд бросил да вздохнул тяжело, точно умаялся за день. – Как стали к нам на двор парни ходить да на Ясну заглядываться, я сперва сердился, спроваживал всех – сам понимаешь, своих пристроить надобно было. Ну да девоньки-то мои тоже видные, к концу лета обеих сосватали и снова по Ясну пошли. Позвал я ее тогда, посадил вот здесь, как тебя, да и говорю, мол, я тебе, конечно, не отец, неволить права не имею, но ежели ты о приданом горюешь да оттого одному за другим отказываешь, то не печалься, мы, чем богаты, поможем, как дочь родную под венец снарядим. Упала она мне в ноги, плакала горько, благодарила, батюшкой называла, аж у меня, старика, слезу выдавило. Да и рассказала Ясна нам с Настасьей, что не от бедности