печальна ходит. Были у нее на тех выселках и женихи, и приданое богатое, да, вишь ты… Один сосватал, а как в церковь ехать – упал с лошади, шею-то и свернул. Погоревали, да что поделать, не воротишь уж, снова стали сваты ходить. Просватал другой парень, но этот и до свадьбы не дожил, точно в канун на реку пошел с ребятами и упал с моста, вода-то холодная, пока доставали, околел весь. Шептаться стали деревенские, мол, судьба, знать, у девки немужней быть. Но нашелся один, кто не стал пересудов слушать, просватал, женился, жить даже стали душа в душу. Да только и это счастье недолгим было: пошел раз он в лес и не вернулся. Местные три седмицы искали, а потом весть дошла из соседнего села, что им утопленника река из того леса вынесла, да по описанию точь-в-точь муж Ясночкин. А после с другого села: что не утоп он, а ушел с купеческой дочкой в город. В общем, разное говорили, так правды никто и не добился, но мужа у Ясночки не стало. С той поры косо смотреть принялись на Ясну на селе да стороной дом обходить. Родители ее с горя захворали и по зиме померли, а весной весь выселок сгорел, совсем одна осталась. С той поры так и ходит в печали, людей сторонится, слова никому лишнего не скажет. И вроде девка хороша, чем не жена кому из наших, да только мне как-то и говорить с ней об этом совестно: столько горя хлебнула, поди о женихах и думать тошно. Да и ладно бы, сватался кто всерьез, так нет, только таращатся, а как историю ее узнают, прочь и идут.

– Отчего же не сватаются? – удивился Гришук. – Мало ли что народ болтает! Сгинул и сгинул муж, небось по пьяни утоп. Коли есть охота замужем быть, отчего одной сидеть?!

– Да поди разбери, есть у нее охота али нет, – развел руками Епифан. – Живет тихонько, ото всех прячется, на село не ходит. А там уж болтать стали всякое: женихов схоронила, мужа, родителей, весь выселок, а он там большой был, не чета нашему. Вот и говорят, что беда за ней ходит, да в свой дом привесть боятся.

– Лишь бы языком трепать людям! – стукнул Гришук по столу так, что квас выплеснулся. – Глупости это все, не боюсь я! Отдай мне Ясну!

Епифан улыбку в бороде спрятал, а сам вздохнул:

– Жалко мне девку, Гришук, непростая судьба у нее. Ты походи, как водится, подружи, а там коли полюбит тебя Ясна – забирай, с приданым, как обещал, не поскуплюсь. А ежели не по сердцу ей придешься – не взыщи, неволить ее не стану, – он кивнул на разложенные на столе шкуры. – Так что давай – девка девкою, а шкуры шкурами.

Гришук про шкуры уж и думать забыл, все глаза ясные вспоминал да имя губами ласкал. Будто знакомо оно ему, а откуда – никак не вспомнить.

– Пусть лисицы подарками дочкам на свадьбу будут, а соболя и куницу по старой цене отдам.

Епифан рассмеялся, объятья медвежьи распахнул:

– Ай, спасибо, Гришук! Любо дело с тобой иметь! Дай боже, и с Ясночкой у вас все сложится, тогда уж совсем спокоен буду: всех дочек пристрою, на покой можно будет. – Епифан отпустил Гришука и вдруг нахмурился. – Только смотри, друг милый, неволить не смей да до греха не доводи, как за родную дочь спрос будет.

– Да нежто такую славу я на селе заслужил! – обиделся Гришук.

– Ну-ну, не гневись, Гришутка! – Епифан поднял руки в знак примирения и по-доброму посмотрел на гусляра. – Любовь что хмель: так порой в голову ударяет, что и сам себя не узнаешь.

Глава 4

Как на двор широконький сокол прилетал,

Белую лебедушку сокол увидал,

И померк для сокола свет вокруг крыла,

Лишь одна лебедушка соколу мила.

Всю дорогу не смолкали девичьи голоса-колокольчики: пели, хохотали, Гришука сыграть подначивали. Да только не их расслышать Гришук старался – третий голосок, робкий да тихий, выслушивал. Только не пел тот голосок, не веселился, больше отнекивался и подружек шумных унять старался.

– Держитесь крепче, хохотушки! Не хотите небось подолом лягушек ловить! – поворачивая к мосту, крикнул Гришук да краем глаза посмотрел на телегу – держатся ли? И снова воздуха мало стало, руки сами опустились, сердце замерло: сидит Ясночка промеж подруг, поверх косы русой венок из осенних листьев, а в нем огоньками яркими рябина виднеется. И так к лицу ей краса осенняя, словно в ней родилась. Увидала, что глядит на нее Гришук, взгляд потупила, щеки румянцем выцветила – еще краше стала. Смотрит Гришук, не в силах глаз отвести, про телегу позабыл вовсе.

– Гришук! Куда едешь?! – взвизгнула Арина, хватаясь одной рукой за телегу, а другой за сестру.

Очнулся Гришук, а телега уж в бок крениться начала. Дернул поводья, прыгнула телега на кривой доске, всех внутри перетрясла, перепугала, да не вытряхнула. Молча по мосту проехали, замерли от страху Епифановы хохотушки. Неуютно Гришуку от тишины этой стало, совестно. Едет, доски считает да голову повернуть боится. А перед глазами Ясна в венке из осенних листьев. Но не умели долго молчать и горевать Епифановы баловницы – снова покатился их смех по телеге, снова песни и шутки на всю улицу. Только третий голосок до самого двора Яровых так к ним и не присоединился.

Яровы жили богато, на угощения не скупились, и к ним по праздникам не приходил только ленивый. На широком дворе расставили столы, на них – хлебное вино[2] и закуску. Дочь Яровых, чернокосая ядреная Акулина, покачивая бедрами, обходила столы и обносила собравшихся чаркой за матушкино здоровье. Сама именинница – такая же ядреная, только шире и грубее лицом, – сидела во главе стола, вполуха слушала захмелевшего уже отца Феофана и сурово поглядывала на порядком развеселившегося мужа. Тот отчаянно трепал кривую балалайку и вместе с зятем отплясывал на крыльце. Однако ж, заслышав бубенцы, швырнул балалайку, подхватил зятя под руку и кинулся к воротам, едва не налетев на лавку.

– Ты смотри, кто пожаловал, а! И не один! – Он обнял и расцеловал спрыгнувшего с телеги Гришука. – Ты почто, лешак, чужих невест по праздникам катаешь?

– Насидятся еще дома! – отмахнулся Гришук и достал гусли.

– О! Вот это дело! – хлопнул его по плечу хмельной хозяин. – Девки у нас и свои есть, а вот гуселек ой как не хватало! Эй, Акулька! – крикнул он