очень важная информация для Брандта, от которой зависит судьба Европы и всего мира.

Варданов нахмурился: примерно так начинались все плохие книжки про шпионов, которые ему довелось переводить.

– Главное, чтобы он пошел на контакт, поверил в то, что информация исходит с самого верха, и изучил ее, – предостерег Андропов.

Вячеслав глубоко задумался, чувствуя, как Леонид Ильич ловит малейшие изменения на его лице.

– Придется работать против трех разведок: ЦРУ, Штази и КГБ, – сухо продолжал Андропов.

– Это я понимаю, – Варданов кивнул.

– Даем тебе на подумать сутки, – подытожил Андропов. – Связь через Мишу. – Юрий Владимирович кивнул в сторону «Волги», водитель которой уже завел мотор. – Он в твоем распоряжении.

«Длительность беседы оговорили заранее», – понял Варданов и, коротко кивнув на прощание, покинул автомобиль.

* * *

Окна здания федерального правительства Германии в Бонне, представлявшего собой коричневую коробку из кирпича и металла, выходили на зеленый даже в конце декабря газон. В коридорах ведомства федерального канцлера, как всегда, царило оживление. Вилли Брандт был трудоголиком, и эту страсть поневоле разделяли его коллеги. Лучше всех это удавалось его другу и соратнику – госсекретарю Эгону Бару, архитектору проводимых канцлером реформ, сотрясавших страну.

Сейчас Бар сидел напротив патрона с сердитым и озабоченным выражением лица.

– Du weißt ja Willi, das ich immer auf deiner Seite bin, aber du hast vorzeitig gehandelt. Die Wähler werden sich von dir abwenden, und die Opposition dich auffressen. Ehe man sich so etwas erlaubt, muß man erst überlegen, sich beraten lassen[4], – твердил он, глядя в отполированную столешницу.

Этот разговор повторялся между ними уже не впервые.

Брандт раздраженно швырнул ручку. За его спиной послушно качнулся флаг ФРГ.

– Hör zu, Egon. Deutschland muß die Beziehungen zu den Ländern aufnehmen, denen es geschadet hat. Und ohne Buße wäre das nicht machbar! Man soll endlich die Verantwortung übernehmen. Was nun die Opposition angeht, so Gestern noch waren sie Faschisten… Sie alle waren Mitglieder der NSDAP[5] und wie es den meisten von ihnen gelang, einem Tribunal zu entgehen – das ist unklar! Ich habe keine Angst, ich bin doch vom deutschen Volk gewählt worden![6]

– Die Menschen glauben, das du hättest Deutschland erneut erniedrigt[7], – не сдавался Бар.

– Woher willst du das wissen?[8] – спросил Брандт с горечью.

– Das wird bereits in allen Nachtzeitungen und im Fernsehen diskutiert. Fast niemand unterstützt dich. Hör zu, wir redeten mit dir darüber, dass Europa ein eigenes Sicherheitssystem braucht, also ohne die USA. Wir brauchen ein Bündnis mit dem Warschauer Block. Aber wir haben es noch nicht beredet, wie dies allmählich, ohne scharfe Wendungen zu machen. Du hast bloß die Aufgabe erschwert[9]. – Бар с укором посмотрел на Брандта.

– Egon, heute habe ich genug von Belehrungen. Ich bin müde[10], – сокрушенно сказал тот.

– Erlaub mir nur noch eine Frage[11], – не отступал Бар.

– Komm schon![12] – обреченно кивнул канцлер.

– Das ist eine Frage des Freundes. Deine Beziehungen zu Brigitte[13], – осторожно заговорил Бар.

– Egon, verzeih mir, aber ich bin nicht bereit, dies zu besprechen[14], – откликнулся Брандт. Его голос звучал твердо.

– Willy, ich spreche dich an wie die Kanzlerin. Du hast eine tolle Familie. Ein Vorbild für die Deutschen[15], – напомнил Бар.

– Ich plane keine Scheidung[16], – отрешенно глядя в окно, процедил Брандт. Его брак был вечен, как эта трава за окном.

– Das ist gut. Sei vorsichtig[17], – мягко попросил Бар.

* * *

Проходя через белые занавески с размытыми розовыми цветами, солнечные лучи мягко ложились на волосы и плечи Бригитты Зеебахер, просвечивающие сквозь газовую блузку. Ее холеные пальцы с бело-лиловым маникюром порхали над клавиатурой. Рычаги послушно ударяли по пропитанной чернилами ленте, оставляя на бумаге темный след.

Тихий звонок в дверь заставил девушку поднять голову. Она на секунду прислушалась и, когда звук повторился, легко поднялась и подошла к входной двери.

Влюбленный взгляд Брандта заставил ее широко улыбнуться. Всесильный, жесткий и загадочный канцлер ФРГ был неотразим как всегда.

Он поднял бровь:

– Störe ich nicht?[18]

Бригитта ответила нежными объятиями и долгим поцелуем. Вилли услышал ее легкий выдох. Она всегда расслаблялась в его руках, и это давало гораздо большее ощущение силы, чем ликование толпы, приветствующей кортеж канцлера.

– Ich habe mich mit Bahr verzankt[19], – признался он.

– Schade. Er ist dein Freund und der klügste Mensch, den ich kenne[20]. – Ее красивое лицо сделалось печальным.

– Klüger als ich?[21]

Она поймала его лукавый взгляд и заворковала, нашептывая в ухо:

– Du bist zu emotional. Zu ehrlich. Und unglaublich schön[22].

Ее губы коснулись его губ.

Брандт улыбнулся.

В ее квартире всегда пахло кофе с ирландским виски и деревенским сливочным маслом, взбитым с сахарной пудрой и горьковатым какао. Бригитта подавала этот крем к его любимому бисквитному печенью из домашней кондитерской напротив. Здесь был уголок спокойствия, остров любви, окруженный океаном ласковой неги. Любви недолгой – он знал себя, – но настоящей.

Бригитта поднялась, позволяя Вилли любоваться ее стройным телом, и зашторила окно.

* * *

Марта, следившая за влюбленными из дома напротив, с кислой миной убрала бинокль и, нетерпеливо заложив ногу за ногу, принялась звонить. Эта любовница Брандта с дешевым печеньем, от которого несло ванилью, – Марта специально купила на пробу упаковку в лавке Франка Беккера через два дома, – раздражала ее больше других.

Прокручивая телефонный диск, Марта сломала ноготь и, послав проклятия Бригитте, жалкому интригану Брандту и всему Бонну с его романским собором и всюду звучащим Бетховеном, резко положила трубку. На том конце не отвечали. Мёрфи был так занят, что игнорировал свою Миледи. Так он называл Марту, когда был доволен ею.

Шпионка капризно надула губки и осмотрела узкую ладонь с едва заметным шрамом, оставленным советскими наручниками несколько лет назад. Его, надо признать, удачно скрывал привезенный из Нью-Йорка браслет. Сувенир сенатора от штата Мэн, купленный его помощником в бутике «Tiffany & Co» на углу Пятой авеню и 57-й улицы в Манхэттене, радовал ее не меньше болтливости дарителя. Все это было даже забавно, если отбросить скучнейшие подробности, которые ей пришлось выслушивать. Они касались ловли лобстеров и местного фестиваля омаров. Ловлей лобстеров уже больше полувека занималась принадлежащая его достопочтенной семье компания. Кроме того, это полезно для советского отдела ЦРУ в Берлине.

При воспоминании о том, как страдающий