одышкой сенатор нервничал, протягивая ей мятно-голубую коробочку, Марта усмехнулась. Она еще раз бросила взгляд на браслет, но опять увидела обломанный ноготь и раздраженно скинула на пол бумажный пакет с замысловатой надписью «Франк Беккер».

* * *

Варданов курил в кровати, глядя на безупречное лицо Марлен Дитрих, чей портрет висел у него на стене. Плакат смотрелся в его комнате так же уместно, как батистовая заплата с вышитым дворянским гербом на колхозном картофельном мешке.

Приподняв подбородок, Дитрих слегка прикасалась к щеке тыльной стороной ладони, демонстрируя длинные пальцы и тонкое запястье, хрупкую грациозность которого подчеркивал массивный, в виде широкой петли, усыпанной рубинами в окружении бриллиантов, браслет. Она снималась в нем у Альфреда Хичкока в «Страхе сцены». В ее обширной ювелирной коллекции браслету-манжете отводилось особое место, ведь он был изготовлен для «Голубого ангела» по заказу Ремарка. «Журналист и писатель, влюбленный в актрису, – мысленно хмыкнул Вячеслав, – должен соответствовать своему образу».

Журналист, влюбленный в актрису… Что-то в этом было.

Он потянулся к пепельнице, краем глаза зацепив заметку в газете, исполнявшей роль скатерти. Черный шрифт, как мошкара, окружал снимок широкоплечего мужчины, замершего в свете фотовспышек: «Солист Большого театра Шуйский остался в Нью-Йорке, попросив политического убежища. Деятели советской культуры осудили предательский поступок артиста».

Затушив сигарету, Варданов задумчиво смотрел на статью в газете, а затем, будто повинуясь внезапному порыву, встал с постели и вышел в длинный, пахнущий гороховым супом Даниловны коридор коммунальной квартиры.

Дождавшись, когда женщины разбредутся с кастрюлями и из-за дверей послышатся неторопливые застольные разговоры, он подошел к тумбочке с телефоном и набрал номер.

– Алло. Михаил? – Ответ не заставил себя ждать. – Я согласен. – На том конце выразили готовность содействовать. – Мне нужны подшивки немецких газет за два года. И… – Варданов отыскал в карманах список, составленный сотрудниками редакции. – …восемьдесят семь рублей, тридцать копеек. Именно тридцать копеек.

Пусть коллеги вздохнут спокойно и купят новогодние подарки родным: им, в отличие от одного идиота, было кому их дарить.

* * *

Через час заскочил Миша, оставил высокую стопку подшивок и деньги. Варданов включил радио и приступил к работе. «Начинаем концерт народного артиста СССР Леонида Осиповича Утесова», – сквозь треск объявил диктор, и Вячеслав достал из ящика письменного стола блокнот, ножницы, ручку и заточенные простые карандаши.

«От чего, ты спросишь, я всегда в печали. Слезы подступают, льются через край. У меня есть сердце, а у сердца – песня, а у песни – тайна. Хочешь, отгадай», – вкрадчиво просил даму сердца Утесов, пока Варданов стоял на коленях посреди комнаты в окружении сомкнувших ряды политиков ФРГ: Вилли Брандта, Эгона Бара, Гельмута Коля, Эриха Домбровского, Гюнтера Грасса, Зигфрида Ленца.

В центре блокнотного листа он написал фамилию «Брандт», прочертил от нее три луча и обозначил их как «Бар», «Шитсен», «Конрад». От них шли новые линии и стрелки, и все они заканчивались одним из двух выводов: «Фашист» или «Бесполезен».

На глаза ему попался крупный снимок Эгона Бара с Эрихом Домбровским. Варданов провел от имени госсекретаря стрелку, на острие которой написал «Домбровский». Вскоре его рука потянулась к другому листу, где через минуту появилась схема «Брандт – Бар – Домбровский».

Вячеслав вновь закурил и едва улыбнулся, замерев над заинтересовавшей его прошлогодней статьей.

* * *

«Есть город, который я вижу во сне.

О, если б вы знали, как дорог

У Чёрного моря явившийся мне

В цветущих акациях город.

В цветущих акациях город

У Чёрного моря!» – пел Утесов.

Валерий Плетнев подпевал, вспоминая последний отпуск с семьей на море. Тогда яичница с нашинкованной докторской колбасой жарилась на костре, на обед были персики с пахлавой, а на ужин – грузинский лаваш, белое мускатное вино с цветочным ароматом и напитанный сладостью, вызревший под жарким солнцем темный виноград. Они с женой шутили, что поправились, как актеры на съемках комедии «Три плюс два» Генриха Оганесяна.

К октябрю супруга пришла в форму, сохранив золотой загар, заставлявший мужчин оборачиваться ей вслед. Она и впрямь была под стать упрямым красавицам из фильма – роковым героиням Натальи Кустинской и Натальи Фатеевой.

Он же так и остался полным, немного несуразным, мягким интеллигентом-очкариком.

В дверь позвонили. Где-то залаяла маленькая болонка. Валерий посмотрел в глазок и, увидев давнего приятеля, поморщился. Накинув цепочку, он нехотя выглянул за дверь.

– Здорово, Валер, – поприветствовал Варданов, бодро усмехаясь.

– Здравствуй, – процедил Плетнев.

– Как жизнь? – Варданов явно был в хорошем расположении духа, и Плетнев расценил это как плохой знак. – Не впустишь?

– Слава, я боюсь твоих появлений, – выдавил Плетнев. – От тебя одни неприятности. В прошлый раз со мной развелась жена.

– Тебе ведь знаком Эрих Домбровский? – бесцеремонно сменил тему Варданов. – Он сидел в Заксенхаузене в одно время с тобой.

Плетнев был так шокирован, что, помедлив, снял цепочку с двери. Довольный произведенным эффектом, Варданов нагловато протиснулся внутрь, закрывая за собой дверь.

– А что? – раздался настороженный голос Валерия.

– Насколько близко вы знакомы? – не отступал Вячеслав.

– Мы жили с ним в одном бараке, – взгляд Плетнева затуманился, голос потеплел. – И звали мы Домбровского… – Он задумался… – …Дихтер, поэт. Все время что-то писал. Талант.

– А тебя как звали? – прервал Варданов.

– Цизель.

– Суслик??

– Я умел запасаться едой, – кивнул Плетнев, приглашая гостя к накрытому столу.

Варданов с готовностью сел на табуретку, достал принесенный коньяк:

– Допустим, ты оказался в Германии, допустим, встретил Домбровского. Сможешь обратиться к нему с просьбой?

Плетнев пожал плечами:

– Столько лет прошло… Помнит ли он меня… Зачем он тебе?

– Чтобы устроил тебе интервью с госсекретарем Баром, а тот помог донести до Брандта очень важную информацию, – просто сказал Варданов.

Плетнев выставил из серванта рюмки:

– Тебя вернули на службу?

Варданов разлил коньяк, протянул одну из рюмок приятелю:

– Сможешь или нет?

* * *

К пустой бутылке коньяка на столе давно присоединилась также принесенная Вардановым бутылка водки. Гость и хозяин были уже изрядно пьяны. В таких декорациях речь Варданова звучала почти комично, но все же пафосно:

– Ты пойми: Родине помочь надо!

– Прямо так вопрос стоит? – Плетнев поднял голову.

Варданов кивнул:

– Родина в опасности.

– Она всегда в опасности, сколько себя помню. А если я Родину подведу?! А? – Плетнев положил подбородок на кулак. Они замолчали. – Вооот! – как бы отвечая общим мыслям, воскликнул Валерий. – У меня простая жизнь, спокойная. Какой я разведчик? Может, кто-то еще устроит интервью?

– Я бы тогда к тебе не обращался, – разливая водку, веско сказал Вячеслав. – Может, по герою получим!

Они молча выпили. Плетнев погрузился в размышления. Большой треугольник Заксенхаузена, огороженный колючей проволокой и