боялся рецидива и защищался от сквозняков как мог: всегда закрытые окна в автомобиле, плащ и калоши даже в июльский зной.

Взяв потертый портфель и погасив свет, он открыл дверь и застыл, столкнувшись на пороге с поздним гостем.

– Михаил Андреевич, разговор есть, – невозмутимо произнес Брежнев.

Суслов с раздражением вскинул руку и посмотрел на часы.

– Шесть часов. Конец рабочего дня, – сказал он.

– Ненадолго, – перешагнув порог, заявил Брежнев.

Суслов нехотя снял пальто и калоши, бережно пристроил портфель на тумбу и занял место за рабочим столом. Брежнев сел напротив, чувствуя себя насекомым, упавшим в воду. Суслов не моргая вопросительно смотрел на него.

– Вы обратили внимание на слова Ивашутина? Немцев используют втемную, – начал гость.

Михаил Андреевич со спокойствием удава кивнул.

– Я думаю, надо провести переговоры с Германией, – подытожил Брежнев.

– Леонид Ильич, мы приняли решение большинством голосов! Зачем сейчас об этом говорить? – не скрывал удивления Суслов.

– Ну, проголосовали и проголосовали, – пожал плечами Брежнев, – давайте еще раз проголосуем. Мира с Западом можно достичь путем переговоров и сотрудничества. Поговорим с немцами: им нужен наш газ – нам нужны их машины, станки, технологии. Если мы объединимся, будет и мир, будет и благосостояние. А то, что мы строим коммунизм, а они капиталисты, не беда. Вот только сегодня ночью придумал: «Политика мирного сосуществования»… Красиво звучит?

Суслов не сводил с него тяжелого, мрачного взгляда.

– С одной стороны, Леонид Ильич, вы правы. – Михаил Андреевич пожал плечами. – Но посмотрите с другой. Каждый раз сближение с Западом приносило нашей Родине только горе. Наше стремление к переговорам Запад всегда воспринимает как слабость! Они понимают только силу, поэтому и нам нужно демонстрировать силу.

– Демонстрируя силу, мы должны быть готовы ее применить. Вы действительно готовы нанести ядерный удар, Михаил Андреевич? – парировал Брежнев. – Мы удар, они удар, и потом всё, сгорим.

– Они свернут, Леонид Ильич, – уверенно заявил Суслов, – они испугаются. Они всегда сворачивают, потому что за нами правда и Ленин. За Западом только деньги.

– Михаил Андреевич, они хотят воспользоваться немцами, – гнул свое Брежнев. – Давайте и мы ими воспользуемся: на официальном уровне предложим им переговоры. Не думаю, что они заинтересованы в том, чтобы устраивать ядерный полигон из своей страны.

– Если вы соберете Политбюро, я буду против, – резко сказал Суслов.

Он поднялся, давая понять, что разговор окончен. Брежнев коротко кивнул и вышел.

В своем кабинете он вспомнил пальто Михаила Андреевича, висевшее на тяжелой треноге у двери, и свою шутку про одежду товарища Суслова, которая так стара, что остальным членам Политбюро стоит скинуться ему на гардероб. «Не оценил шутку старик!»

* * *

Варданов вышел из душа, вытирая полотенцем голову и все еще злясь на сломанный кран. На полу в спальне стоял его открытый чемодан. Дверцы некогда торжественно переданной ему секции шкафа были распахнуты настежь, полки пусты. Его вечные костюмы, теплые свитера, нелепые галстуки, всегда не парные носки были свалены в кучу на диване.

Рядом сидела Вера и сжимала в руке то самое помятое заключение Главлита. Ее глаза были полны слез.

– Я случайно его нашла. Просто хотела повесить пиджак, а тут написано, что никакой книги не будет, – с упреком произнесла она.

– Вер, – неуклюже начал он. – Это ничего не значит. Эдик все нападки отбил. Так что.

– Слава, хватит врать, – попросила она. – Ты опять влез в долги и хочешь устроить праздник, хотя никакого повода нет!

Он подошел к ней, опустился на пол, попытался обнять.

– Дорогая…

Она решительно отстранилась.

– Я тебе не дорогая. Почему бы тебе не сказать правду? А? Почему? Ты не доверяешь мне? Думаешь, я с тобой, потому что ты успешный писатель?

– Я не писатель, – в который раз произнес он в этот бесконечный день, – я переводчик.

– Слава, – ее голос зазвучал твердо, – ты меня обижаешь. Я хочу ответственных отношений, а ты не относишься ни к чему серьезно: ни к тому, что между нами, ни ко мне, ни к себе. Мне не нужны твои липовые. – Она запнулась, но смягчать не стала: – Победы и вечный сабантуй.

«О как! – отстраненно отметил Варданов. – Уже презрение».

– Слав, нельзя постоянно жить в карнавале: от этого устаешь! Ты жизнь свою как подстрочник пишешь. Думаешь, чистовик напишется сам по себе? Не напишется!

Обычно писательские метафоры были его вотчиной. Вот они и поменялись ролями, перешли к кульминации трагедии.

Варданов вздохнул:

– Слушай, Вера…

– Нет, Слава. – Ее голос опять дрожал. – Если ты начнешь объяснять, то снова меня уговоришь и все будет по-старому. И дело не в книге. И не в ресторане. Просто я устала! Мне нужно двигаться дальше. А с тобой у меня будущего нет. Слава, уходи, пожалуйста!

Не на такой конец вечера он рассчитывал. Варданов поднялся и на негнущихся ногах покинул комнату.

* * *

Автомобиль Брежнева несся по трассе. Водитель вел лимузин так, чтобы генсек мог насладиться зимой в Подмосковье, когда снег к ночи идет хлопьями, а звезды светят как леденцы, повешенные на новогоднюю елку.

«Западные немцы готовятся к католическому Рождеству, – думал Леонид Ильич, скользя взглядом по непроницаемым лицам охраны. – Это хорошее время, чтобы напомнить им про ценность жизни и доброту. Что бы подумал о ядерных ракетах США под окнами своих костелов их обожаемый Христос?»

Два сотрудника ГАИ отдали машине честь.

«Люди живут своей жизнью. – Брежнев нащупал в кармане сигареты. – И даже не догадываются, как она хрупка и что она у них пока есть». Автомобиль въехал в дачные ворота.

* * *

В отделанной орехом гостиной, соединенной с просторной столовой, царил полумрак. Домработница оставила зажженными только низкий торшер над обеденным столом и настольную лампу на тумбочке у дивана с высокой спинкой.

Леонид Ильич рассеянно поздоровался с ней и уже почти ушел к себе в кабинет, когда его остановил голос внука:

– Дед! – наконец не выдержал мальчик.

Брежнев замер. Морщины на его лице разгладились.

В глазах проступила нежность:

– Привет, Андрюха!

Внук подбежал к Леониду Ильичу. На минуту забыв обо всем, генсек заключил его в крепкие объятия. Их любовь была тем, в чем он был уверен даже в те минуты, когда чья-то злая воля за океаном готовила гибель вверенной ему огромной стране.

– Как школа? – буднично спросил Брежнев.

– Дед, ты чего? – Внук казался ошеломленным и даже немного расстроенным.

– Что? – растерялся дед.

Губа мальчика задрожала от обиды.

– Ну, дед, ты не видишь, что ли? – Он показал висящий на шее алый пионерский галстук – Ты че, забыл? Меня же в пионеры приняли.

Брежнев виновато вздохнул:

– Поздравляю, Андрейка.

И весомо