не обязаны ставить немцев в известность о своих действиях на территории Германии.

Брежнев вскинул голову. Суслов поймал его взгляд и развел руками: дескать, вот видишь, ничего тут не попишешь.

– Какое это имеет значение? – между тем с нажимом продолжал Суслов. – Кто за отправку атомных подводных лодок к берегам США и предъявление ультиматума?

Его рука первой взметнулась в воздух.

– А если они наплюют на наш ультиматум? – осторожно предположил Брежнев.

– Нанести упреждающий ядерный удар. Ну, может, не изо всех орудий, а так, пугнуть, – стукнул кулаком по столу Буденный.

Все обернулись к нему с немым вопросом, пытаясь понять, шутит ли закаленный в боях старик.

– Вернемся к голосованию, – спокойно продолжил Суслов. – Кто за отправку атомных подводных лодок к берегам США и предъявление ультиматума?

Все, кроме Косыгина, подняли руки. Брежнев и Андропов не отреагировали. Все посмотрели на них.

Леонид Ильич медленно положил ладони на стол, нерешительно сплел пальцы. Юрий Владимирович, помедлив, все же поднял руку.

– Большинством голосов принимается мое предложение, – сухо подытожил Суслов и обернулся к стенографистке – Прошу внести в стенограмму. На этом предлагаю расширенное заседание Политбюро считать закрытым. – Его голос стал издевательским. – Ты не против, Леонид Ильич?

Брежнев промолчал, затем едва заметно помотал головой.

Стулья вокруг с шумом отодвигались. Разговоры переходили на бытовые темы.

Стенографистка собирала напечатанные листы, думая о маленьком сыне. Он сейчас играл в пирамидку-петушка у пожилой соседки. Не октябренок. Не пионер. Не комсомолец. Не знает фразы: «А завтра была война…».

* * *

Варданов вышел из лифта и остановился перед дверью в квартиру Веры с ключом наготове. Попытался улыбнуться, но даже без зеркала было очевидно, что попытка не удалась. Он выглядел как мужчина, не способный заработать на кусок хлеба, с цветами, купленными на деньги от подлеца.

Он попробовал еще, затем еще. Наконец открыл дверь и вошел внутрь.

– Вера!!! Душа моя!

Он вспомнил шум прибоя в морской раковине, которую они привезли этим летом из Коктебеля и положили у зеркала как обещание каждый август проводить у моря. Считаные недели назад эта раковина была символом их близости. Теперь держала платежки за газ, воду и свет.

Варданов поднял голову и увидел Веру. Она замерла на пороге комнаты в модном халате с китайским рисунком. Халат подчеркивал ее женственную фигуру и оттенял еще не расставшуюся с загаром кожу.

Вячеслав, как всегда, залюбовался ее длинными, каштановыми, чуть растрепанными волосами до середины спины, озорными карими глазами с черными стрелками на широком выразительном лице со вздернутым носиком, перченным веснушками.

Они познакомились на пляже в Сочи, где она ела мидии в кафе, сняв неудобные туфли. Оба были с другими людьми, о которых с утра уже и не вспомнили, потому что с момента, когда их взгляды встретились, до восхода над бескрайним морем золотого солнца прошла целая жизнь.

Вспомнив тот день, Варданов приблизился и вручил цветы. Она прильнула лицом к кудрявым и трепетным лепесткам гвоздик, вдыхая их аромат.

– А почему мы еще не готовы?! – Варданов провел рукой по ее нежной щеке, шутливо журя, как ребенка. Она была совсем юной с этими цветами в руках и улыбкой, полной счастливого ожидания. – Нас ждет столик в Доме литераторов, и нам есть что праздновать!

Она захлопала в ладоши:

– Ура! Книгу напечатают?

Варданов кивнул, и Вера бросилась к нему на шею. Он почувствовал запах ее духов. Когда-то она вычитала в «Советском экране» слова Мэрилин Монро: «Единственное, что я надеваю на ночь, это капелька Chanel № 5». С тех пор Вера наносила парфюм на мочки ушей даже перед мытьем посуды.

– У тебя есть двадцать минут! – прошептал он.

– Это у тебя есть двадцать минут, – маняще ответила она, обнимая его и целуя в губы.

Спустя некоторое время Варданов стоял в душе, глядя в одну точку, не в силах пошевелиться. Наконец он заставил себя выключить душ. Но кран несколько раз провернулся, и его ошпарило кипятком.

Варданов вскрикнул, осторожно закрыл кран, но, заметив, что вода продолжает капать, выругался:

– Что за день? Вот же черт!

Он решительно отдернул ванную шторку. Должны же неприятности кончиться на сегодня, в конце концов?!

* * *

На третьем этаже Сенатского дворца светились три окна. В «Высоте», как называли соратники кабинет Брежнева, пахло сигаретным дымом.

Леонид Ильич чиркнул зажигалкой, и очередная сигарета «Житан» разгорелась в его руке. Он нервно закурил и вновь взял со стола листок с постановлением Политбюро.

Сидящий напротив него Андропов мрачно наблюдал за раздраженным чтением:

– Вначале решают отправить лодки, потом решат нанести упреждающий ядерный удар! Я Суслова знаю. – Брежнев поднял усталые глаза на Юрия Владимировича.

Тот увидел в них минутное бессилие. На большее, насколько он знал, Леонид Ильич был не способен.

– Ни Суслов, ни Романов не воевали. У нас в Политбюро почти никто не воевал. Война – не парад Победы. Легко сказать «ядерный удар». – Брежнев с силой затушил сигарету в тяжелой пепельнице. – У меня внук в пионеры вступает! Я хочу, чтобы потом комсомол у него был и целая жизнь впереди!

– Если бы вы возразили Михал Андреевичу, я бы вас поддержал, Косыгин бы вас поддержал, – уверенно сказал Андропов и осторожно добавил: – Остальные товарищи, возможно, тоже.

Брежнев отрицательно помотал головой:

– Нет. Не поддержали бы. Ты же знаешь, как они разговаривают… – Он раздраженно передразнил, кривляясь: – «…вы, конечно, правы, Леонид Ильич, но.» – Его голос стал глухим и мрачным. – Думаешь, я не знаю, почему меня протащили на генсека? Знаю: со мной удобно. Я не конфликтный. – Повисла пауза. – Ну и пусть так думают. Пока. Не время еще публично возражать Михал Андреичу. – Брежнев обвел глазами светлые панели на стенах, дотронулся до настольных часов в виде корабельного штурвала. – Один на один попробую. Пойду к нему, поговорю.

– О чем? – настороженно спросил Андропов.

– Думаю, нам надо договариваться с немцами. С западными немцами.

Андропов уверенно покачал головой:

– Он не поддержит.

Брежнев не слушал, опять погрузившись в бумаги, как делал всегда перед важными переговорами. Его лицо было сосредоточенным и почти сердитым.

* * *

Часы с кукушкой, зажатые книжными стеллажами с многотомными трудами Ленина, Маркса и Энгельса, пробили шесть, и Суслов опустился на резной стул, с тяжелым вздохом всовывая в добротные калоши старые, но старательно начищенные ботинки с немного стоптанным каблуком.

Внимательно оглядев стол, не остались ли на виду важные бумаги, Михаил Андреевич надел видавшее виды пальто и каракулевую шапку-пирожок. Они служили ему долгие годы, зимой и летом, в прямом смысле. После перенесенного в молодости туберкулеза он всю жизнь