смотрел не на меня, а на спящего сына, но я знала, что эти слова предназначены мне. — До тебя здесь была только тишина.

Сердце забилось так громко, что, казалось, его стук услышали все обитатели замка. Я смотрела на его суровый профиль, на тень от ресниц на щеке, и видела перед собой смертельно уставшего, одинокого мужчину, который на одно мгновение позволил себе снять свою ледяную броню. И это откровение пьянило сильнее любого заклинания.

Ванторн медленно повернул голову, и его взгляд, наконец, встретился с моим.

Он медленно, с мучительной неторопливостью, подался вперёд, сокращая то ничтожное расстояние, что нас разделяло. Я замерла, не в силах ни отстраниться, ни вздохнуть. Мир сузился до его лица, до тёмных глаз, в которых отражалось пламя камина.

Его рука поднялась и осторожно коснулась моей щеки. Пальцы были грубыми, но прикосновение — обжигающе нежным. Он провёл большим пальцем по линии моей скулы, и по телу прошла дрожь.

А затем он меня поцеловал.

***

Ванторн отстранился резко и стремительно.

На одно короткое, застывшее в янтаре времени мгновение я всё ещё жила внутри этого поцелуя — в солоноватом вкусе его губ, в отчаянной, голодной силе, с которой он притянул меня к себе. Тепло, сладкое и губительное, всего на секунду разлилось по моим венам, но мгновенно испарилось, стоило мне встретиться с ним взглядом. То, что я увидела, заставило сердце сжаться в ледяной ком. Нежность, лишь на миг пробившаяся сквозь его ледяную броню, была сметена без следа. На её месте — пустыня изо льда и сожаления. Он смотрел на меня так, словно я была его главной, непростительной слабостью. Ошибкой, пятном на репутации, которое нужно немедленно стереть.

Горло сдавили спазмы, и на глазах предательски выступили слёзы, застилая его строгий профиль влажной пеленой. Я сглотнула, пытаясь взять себя в руки, но не успела вымолвить ни единого звука, как он заговорил. Его голос, ещё мгновение назад хриплый, низкий, снова зазвучал, как отточенная сталь.

— Этого не было, — произнёс он твёрдо. — Забудь обо всём.

Не дожидаясь ответа, он развернулся на каблуках и вышел из комнаты.

Ванторн оставил меня одну в гнетущей тишине, нарушаемой лишь ровным, безмятежным дыханием спящего Эда.

Я стояла, не в силах пошевелиться, впиваясь пальцами в складки платья, чувствуя, как его слова вонзаются в самое сердце ледяными осколками. «Забудь». Будто можно было просто вырвать из памяти это мгновение, отчаянную нежность, внезапную, ослепительную вспышку надежды, что опалила мне душу.

«Что же ты наделала, глупая Стрекоза? — прошептал внутри настойчивый, ядовитый голос. — Ты позволила себе поверить, что охотник, человек из плоти и закона, может разглядеть в тебе нечто большее, чем ведьму. А он лишь напомнил тебе, кто ты есть на самом деле. Преступница. Приговорённая. Ошибка, которую нужно исправить».

Я медленно опустилась на прохладный ковёр, прижав ладони к пылающим щекам. И впервые за долгое, долгое время позволила слезам течь солёными ручьями по лицу, капая на дорогую шерсть.

Дни, что последовали за той ночью, превратились в изощрённую пытку тишиной. Ванторн возвёл между нами стену — высокую, ледяную, неприступную. Он стал молчаливой тенью в собственном замке. Если я заходила в столовую, где он пил утренний кофе, он тут же, бросив полуслово слуге, поднимался и выходил, оставляя на столе нетронутую газету. Если наши пути пересекались в узком коридоре, его взгляд, холодный и отстранённый, скользил сквозь меня, будто я была пустым местом, пятном воздуха, не заслуживающим даже мимолётного внимания. Целый мир стал для меня символом изгнания.

На контрасте с холодной войной, бушевавшей в каменных стенах, город Эсфира за окном, казалось, окончательно оправился от недавнего страха. С моего наблюдательного поста у окна в гостиной я видела, как по улицам снова гуляют девушки в ярких платьях, слышала обрывки беззаботного смеха и далёкой музыки, доносившейся с главной площади. Паника улеглась, чародейки вернулись к своим повседневным делам, и жизнь города потекла своим чередом, спокойным и неуклонным. Эта мирная, почти идиллическая картина лишь сильнее подчёркивала, усиливая до боли, моё собственное чувство изоляции и тревоги.

Вейдрич почти не появлялся на этажах замка, пропадая в сырых подземельях, где, по обрывочным слухам стражников, он безуспешно пытался «расколоть» пойманного магистра.

Хозяин же запирался в большом кабинете на целые ночи. Из-под тяжёлой дубовой двери до самого рассвета пробивалась тонкая, упрямая полоска света свечи, говорящая о его бесконечных