class="p1">— Барин говорил, что цапнуть себя не дал, а про другое всякое разговора не было.

— Вот! — кивнул поручик. — Не время сейчас, Груша, препираться. Если что и было, то для дела. Разведка в неприятельском лагере требует притворства. Ещё и не так приходится изворачиваться. — Он оглянулся на Полушу, надеясь, что та заодно с Грушей всё поняла и колотушек точно не будет.

Однако Полушу сейчас волновало другое:

— А давеча утром ты не слышал, когда я тебя звала?

Ржевский вспомнил, как на рассвете минувшего дня проник в усадьбу Крестовских-Костяшкиных и хотел осмотреть западное крыло: шёл по дорожке мимо кустов смородины, когда был замечен горбуном. Да, перед этим слышался тихий зов «Саша, Саша» и стук, как будто птица долбит клювом в оконное стекло.

Вспомнилось чувство щемящей тоски, от которой тогда ёкнуло сердце, а теперь Ржевский запоздало ощутил, что очень рад возвращению Полуши. Так рад, что словами не выразить! До этой минуты он не столько чувствовал, сколько в мыслях отмечал себе: «Да, Полуша нашлась». Чувства были словно заперты, а вот теперь прорвались.

Так бывает после большой баталии, но не постельной, а на войне — с кровопролитием и убийством. Пока дерёшься, думаешь лишь о том, как саблей ударить половчее и куда коня направить. Рожа у тебя может быть зверская; орёшь приказы, а голос — как рык звериный. Но голова холодная, потому что ярость — только напоказ, а на самом деле ты себе никаких чувств позволить не можешь. Не должны они туманить голову. А после, когда битва отгремела и драться уже не с кем, вдруг осознаёшь, что жив остался, хотя погибнуть мог сто раз. Вот тут-то и прорывает. Сначала сердце замрёт, когда понимаешь, что мог жизни лишиться, но сразу после этого так легко и радостно!

— Так это ты меня звала и в окно стучала? — взволнованно спросил Ржевский.

— Да, — ответила Полуша. — Я всю ночь вместе с чтецом в театре оставалась, роль учила. А под утро чтец так спать захотел, что перевирал слова. Я ему: «Спи тогда. Через час разбужу». А сама глаз сомкнуть не могла, всё думала, успею ли выучить, чтоб не высекли. И вдруг вижу в окно: ты идёшь. Ну, я стала тебя тихонько звать и в стекло стучать тоже тихонько, чтоб не разбудить никого. А сейчас думаю: «Зря я тихонько». Надо было во всю мочь крикнуть и стекло разбить. Но я побоялась.

— Ну и ладно, — сказал Ржевский. — Всё к лучшему обернулось, Полушка! — Он сгрёб её в охапку и крепко обнял. — Но ты к ведьме больше не ходи.

— Ох, барин, — счастливо произнесла Полуша.

— Счастье-то какое! Счастье! — разом воскликнули Груша и Дуня, пытаясь снова обнять Полушу на радостях.

Ржевский, перестав прижимать к себе одну Полушу, теперь обхватил руками весь свой гарем, который даже не плакал, а в едином порыве тянул на тонкой ноте «и-и-и-и».

* * *

Пока продолжались эти излияния чувств, Тайницкий успел подготовить всё для очной ставки, а под конец распорядился, чтобы чету Крестовских-Костяшкиных, которые до сих пор содержались в библиотеке под стражей, вывели во двор.

У Владислава Казимировича руки так и остались связанными за спиной. Супруга не стала его развязывать, хотя могла бы, ведь сама была не связана и имела достаточно времени, чтобы справиться с узлами. И всё же не стала, а Тайницкий, кажется, не оставил без внимания это обстоятельство. Он смотрел на Владислава Казимировича особенно долго, когда «упырей» вывели из дома и поставили справа от крыльца, под фонарём, то есть на то же самое место, где они были в самом начале. Но теперь их освещал свет фонаря, а не горящего сарая.

— Как видите, Владислав Казимирович, — начал Тайницкий, — мы воспользовались вашим советом. Теперь двор освещён фонарями, а не огнём пожара.

В толпе крестьян, собравшихся на новое «судилище» кто-то из мужиков сказал.

— Ну сожгли сарай. А что? Накануне Ярилина дня положено костры жечь, нечисть отпугивать. Вот мы и запалили костерок.

Толпа засмеялась.

— А ещё, — продолжал Тайницкий, — мы нашли всех, кого вы спрятали. Что теперь скажете, Владислав Казимирович? Должен ли я перед вами извиняться? Или это вы должны извиняться? За то, что лгали представителю власти.

Крестовский-Костяшкин внимательно оглядел толпу и, конечно, заметил в ней своих актёров, а прежде всего — Полушу.

— Ну, положим, я извиняюсь, — прошипел он. — Да, похитил нескольких крепостных. Готов предстать перед судом и возместить ущерб, если будут претензии.

— Из моих средств возместить, да? — зашипела Барбара.

— А что? Опять не дашь? — огрызнулся на неё Крестовский-Костяшкин. — Хочешь опозорить мужа?

— Нет, Владислав Казимирович, — перебил Тайницкий. — Вы думаете перед местным, земским, судом предстать? Но преступление ваше серьёзное. Придётся в Петербург ехать и там предстать перед судом самого государя.

Крестовский-Костяшкин изобразил удивление:

— Это почему же?

— Актёры, которых вы спрятали в склепе, рассказали много интересного о новой пьесе, которую вы сочинили и хотели поставить в своём театре. В этой пьесе много клеветы на Россию и на её правителей.

— Мало ли что болтают холопы!

Тайницкий спокойно возразил:

— Всё, что они болтают, я запишу и представлю на суд государя. Там и будет вынесено решение, поэтому прокатиться в Петербург всё-таки придётся.

— Не смешите меня! — воскликнул Крестовский-Костяшкин.

— Вот поэтому я и не стал вас развязывать, — сказал Тайницкий. — Подозревал, что вы будете сопротивляться.

— Да что вам могли наговорить эти холопы! — не унимался Крестовский-Костяшкин. — Они — быдло полуграмотное, а то и безграмотное. Что они могли понять в этой пьесе? Наверняка всё переврали!

— Историю с Лехом, который отправил брата Руса править дураками, трудно переврать, — возразил Тайницкий.

— И ради этого вы хотите тащить меня в Петербург? Из-за этой малости?

Ржевскому, до этого молчавшему, стало скучно, поэтому он решил подать голос:

— А как же Корперник, который намекает на будущее польское восстание?

— Коперник, — почему-то поправил Тайницкий.

— А разве он не Корперник, который корпел над своим сочинением? — не понял поручик.

— Нет, — сказал Тайницкий, — это Коперник. Немецкий астроном.

Крестовский-Костяшкин вдруг дёрнулся, пытаясь освободиться от пут, а глаза так и засверкали, заставляя всех, кто стоял рядом, отшатнуться.

— Польский! — крикнул он. — Польский