И обрушился на нас снаружи новый, неведомый мир. Глаза, привыкшие к прямым линиям стекла и бетона, разбегались по прихотливой асимметрии деревянных построек с резными наличниками, и каждый дом, кривобокий, потемневший от дождей, казался живым существом с собственной историей. Дальше, за ними, виднелись невысокие каменные здания с колоннами и лепными барельефами. По мостовой же, вымощенной крупным булыжником, взад и вперед сновали лошади, таща за собою колесные конструкции с сидящими в них людьми. Кареты? Дрожки? Пролетки? Я вспоминал слова из прочитанной когда-то русской классики, но не мог соотнести наверняка с тем, что вижу.

А запахи! Пахло лошадьми, навозом, свежим хлебом и печным дымом. Нас оглушили звуки – цокот копыт по булыжникам, скрип отворяемых ставен на окнах, неистовый лай собак и крики извозчиков. Нестройная, но дивная симфония бытия! Казалось, сама жизнь, раздувшаяся от избытка сил, кипела на этой улице.

Но люди… вот что было всего удивительнее! Богатые и бедные, занятые и праздные, они дополняли друг друга и двигались так, что это парадоксальным образом выглядело сразу и хаотично, и гармонично. Барыни в диковинных нарядах и шляпках, похожих на цветущие клумбы, и простые женщины в платочках. Мужчины со странными головными уборами – цилиндры, картузы, – с забавно закрученными усами или волосами на щеках – вспомнил, бакенбарды! А кто-то с окладистой бородой, кто-то гладко выбритый, но с половиной очков в глазу – монокль, вот как это называлось! И при том ни у кого ни тени той деловой озабоченности, что искажает лица в Федерации, или отрешенности и пустоты, что замечена была мною на лицах землян моего времени… Здесь лица были иные: осмысленные, неторопливые, с ясным и умным взглядом, словно каждый знал свое место в Божьем мире.

И все это двигалось, шумело, жило своей причудливой, непонятной, но неудержимо яркой жизнью, от которой захватывало дух и кружилась голова.

– Это… это прошлое? – неуверенно спросила Лира.

Конечно, она все понимала, но происходящее было настолько невероятным, что требовалось подтверждение от кого-то извне. Я и сам чувствовал себя так, будто попал в исторический фильм.

– Да, милая. Это Россия, XIX век.

Поначалу пришлось очень нелегко. Мы почувствовали себя на месте Иши и Нади – каково было им осваиваться в совершенно чужом человеческом мире? А если бы не пара добрых людей, которых мы встретили, нам определенно пришлось бы еще тяжелее. Господа Эспер и Смолл буквально спасли нас в ситуации, когда мы оказались без еды, без денег, без жилья, без сменной одежды и даже просто без подходящей одежды – напомню, Лира была босиком и в пижаме, а я в комбинезоне из-под скафандра. Эти двое немолодых, импозантных и немного причудливых мужчин, а также их спутницы сами были не вполне в контексте окружающего мира. Вот и углядели в нас, видимо, родственные души. Как говорится, рыбак рыбака видит издалека…

Прав был Гемелл: Бог, заботившийся о нас с Лирой в XXIV веке, позаботился в XIX тоже. По крайней мере, ничем иным, кроме как рукой Провидения, я не могу объяснить нашу встречу с теми, кто впоследствии так сильно нам помог. Мы как раз спустились с паперти храма Святителя Николая, изумленно озираясь и обсуждая, что же нам делать, и тут едва не попали под колеса древнего автомобиля. Точнее, древним он был для нас, а для окружающих – новинкой, чудом техники. Чуть было история моя не завершилась под колесами этого «чуда», когда я, еще сам не свой, ступил на мостовую.

Долговязый господин с роскошными усами, сидевший за рулем этого тарантаса, сумел затормозить, так что я отделался легким ушибом, а Лиру, по счастью, и вовсе не задело. Сидевшие в автомобиле двое господ и две барышни мигом высыпали наружу, меня поднимать да корить за невнимательность своего возницу, которого звали просто Смолл. А тот и сам был смущен, витиевато извинялся, величая нас «дражайшими сударем и сударыней», и, дабы загладить вину, настоятельно пригласил отобедать с ними. Старинный русский язык изобиловал неизвестными мне словами и непривычными оборотами, но общий смысл уловить все же удалось.

Мы, конечно, и отобедали, и подружились с ними. Они любезно поделились одеждой. Госпожа Ассоль одарила Лиру своим платьем, а мне достался один из костюмов господина Эспера, хоть и висел на мне мешком.

А кроме одежды мы получили от наших новых друзей материальную поддержку, необходимую для того, чтобы нам здесь устроиться. В смысле, в XIX веке. Честно говоря, я до сих пор удивлен этой внезапной щедростью. Смолл говорил, что «негоже оставлять в беде пару благородных особ». Я долго думал, как они определили наше благородство? Лира считала, что по выражению лиц, но мне сдается, что просто по отсутствию на руках мозолей, свойственных здесь людям низкого сословия.

Как бы то ни было, долго пользоваться помощью наших благодетелей нам не довелось: они вообще находились в нашем городе проездом, и вскоре нам пришлось осваиваться самим. Как выяснилось, почти все наши знания и умения здесь оказались совершенно бесполезны. В XIX веке ни ксеноархеологи, ни ксенобиологи не были нужны. Единственное, что пригодилось, – это знания, которые я приобрел благодаря Гемеллу. Опыт воцерковления, участия в службах… Православная Церковь осталась одиноким мостом, перекинутым через пропасть времен, единственным, что было и в XIX, и в XXIV веке. Та же вера, та же служба, те же таинства. Я смог устроиться при храме. Сначала псаломщиком, а потом преподавателем Закона Божия в церковно-приходской школе. Лира поет в хоре на службе… Удивительно, но именно те знания, которыми меня пичкал Гемелл, в итоге оказались самыми полезными.

И вот, наконец, я решился изложить на бумаге, чем завершилась наша история. Пишу пером при дрожащем свете керосиновой лампы. Писать перьевой ручкой, кстати, оказалось удобнее, чем нашими, но эти постоянные чернильные кляксы… Никак не могу научиться писать без них. Вот и этот лист немного запачкан… Ну да ладно. Я хочу попробовать запечатать это мое письмо в капсуле времени. Вряд ли его кто-то когда-то найдет… Вернее, вряд ли его найдет та, для кого я это записал. Моя дочь. Все эти годы разлуки нас с Лирой согревают слова светящегося существа: «Она вас ищет». Значит, Драгана выжила и выросла!

Конечно, это заляпанное кляксами письмо – не единственный способ сообщить ей о нас. Мы использовали и другой. Через Евангелие. Если Богу будет угодно, какое-то из сообщений достигнет ее…

Все четыре года, начиная от судьбоносной встречи с Игорем Владимировичем и до падения Элпидофтороса,