Арс ждёт меня и готовит по этому поводу неповторимый пирог. Он у него не подгорает, чего не скажу о своих переплавленных нервах.

Ещё один неловкий вдох. Шаг, сравнимый с прыжком в кипящую серну.

Рука Давлата, давящая на спину, заставляет ощутить прикосновение стали.

— Надеюсь, хватит соображения использовать нож в крайней необходимости, — почти в ухо вдувает толику разума.

Цепляюсь за его взгляд. В оттенке густо‑зелёного его глаза напоминают розочку от бутылки. Совершенно непроницаемые и колючие. Давлату я безразлична, но для чего‑то нужна. Как и он сейчас вселяет веру, что не бросит наедине с…

— Хватит… За выдержку не ручаюсь, — отзываюсь, проглотив щекотливый комок.

Смородина пахнет сильнее. Пахнет не сочной, спелой ягодой, а кроваво‑красной жижей. Мне приходится моргать, подступая ближе к кухне, чтобы не видеть алых пятен повсюду.

Арсений отвлекается от таймера на плите. Закатывает поехавший рукав на рубашке. Поправляет браслет на часах, всё это время смотрит на меня, как на блудную дочь, заявившуюся в разгар званого ужина на три персоны.

Маленький круглый стол уже сервирован, но не для переговоров, а для выволочки. Что полетит мне в голову первым — тарелка или вилка, — не берусь угадывать.

Он уставший. Раздражённый. Разочарованный.

Красный сигнал тревоги не перестаёт вибрировать в висках.

— Я не злюсь, Каро. Проходи, садись. Твои чемоданы собраны, и завтра Давлат отвезёт тебя в клинику.

— Зачем?

— Как зачем, Каро? Я так виноват, что пропустил послеродовую депрессию. Ты сошла с ума, но мы исправим. Арс позаботится о тебе, девочка моя. Мы вернём всё, как раньше. Прости.