— Застал бы, как ты с Проскуриным трахаешься – придушил рядом. Такая вот любовь, Змея, — не добиваю апломба, что следом пустил бы себе пулю под кадык, — Ай, как нехорошо, с больной головы на…другую больную перекладывать. Сколько их было после меня? Скольких ты, милая, чарами своими оморочила?

Чистой воды харакири над собой проворачиваю, выпытывая как она жила без меня. Лавицкий держался на плаву, стоит прикинуть его извращенные способы, подкладывать Змею ради выгодных контрактов.

Соглашалась ли?

Проглатываю бешенство. Оно как лом, застревает в трахее, раскурочивая острием кишки в грязную кашу.

— Стольких, что ты себе никогда не простишь. Задуши свою ревность, псих! Задуши, пока она тебя не сожрала. У меня никого не было и быть не могло…после…тебя, — колоссально свирепо звучит в хриплом шепоте.

Каринка для острастки еще всматривается, как я меняюсь в лице. По хребту жарит газовой горелкой от её осуждающего возмездия. Кости, как в том крематории, выпекает в серую пыль. Перестаю в точности координаты своего местонахождения различать.

— Рассказывай, блядь, всё…если начала, — держусь на приходе волевых.

Карина морщится. Выравнивает осанку. Козырная дама пик - не меньше. Коллекционная фигурка из стали и брони. Замахивается от меня вырваться, но скверная потуга. Сам же её из своих лап не вырву.

— Мне не в чем исповедоваться, — капитально преображается в холодную и неприступную, — Татуировку сделала для защиты, потому что дошла до края. Мне нравится с тобой спать. Тело любит тебя, но это больное привыкание и долго оно не продлится. В душу даже не помышляй лезть. Сдохла моя душа. Для тебя там нет места. Услышь, пожалуйста, и хватит рвать откровениями. Ты как все они, Север. Как твой отец. Как Арс. Вы хотите взять свое, использовать, подчинить…

Врезаюсь губами в непослушный рот, несущий корявые умозаключения. Тараню влажное жало, цепляю и затаскиваю в себя. Прикусываю умеренно, чтобы змею током коротнуло и она прекратила мести поганые бредни.

Так она меня отторгает, что глотает за милую душу.

= 37 =

Север не щадит поцелуем. Вкладывает больше чувств, чем выдвигал рублеными фразами. Вязко вонзается, откидывая мое сопротивление за ненадобностью. Повелевает под него подладиться, если не растечься на его торсе.

В жизнь бы не использовала такие сравнения, но плавлюсь, становясь жалкой сладкой ватой на пальцах. Его язык упруго атакует, собирая загустевшее удовольствие. Мягко прокатывается по нёбу, а вот губы кусает.

Царапает зубами. Сжимает плоть неосторожно. С ласковым садизмом оттягивает. Я представляю, как ему тяжко не заступать за границу пошлости, но Тимур стискивает железную выдержку в кулак, заодно и меня лишает кислорода. Прижимает неимоверно властно, заявляя тем самым, что обратной тяги не будет.

Ребрам больно, но я тот еще любитель наступать на гвозди. Иду дальше, расцарапав ему затылок. Наши жаждущие рты сливаются. Оголтелое сумасшествие держаться за него, чтобы не рухнуть в разлом, разверзнувшейся под нами пропасти.

Щекотливая паника растягивает пружину вдоль позвоночника, и я насильно вырываю себя из поцелуя, рождающего разноцветные круги перед глазами. Мелкие перья чего-то радужного падают и сгорают на лету. С обрушающим скрежетом, тормозя крыльями по краям грудной клетки очередная бабочка во мне, пытается оклематься от спячки.

Дергаю ресницами, стряхивая романтичный налет.

Север токсичный.

Он занимает ровно золотую середину между болью и диким удовольствием.

Мы безгранично далеки от нормы и обыденности. Совру, если скажу, что никогда не мечтала, развернуть чертово колесо вспять и не замечать изнанки. Любоваться сквозь розовые очки, видя только хорошее.

Доверия нет, даже к себе. Как-то так.

С Тимуром я уже не одна. Пора бы свыкнуться и принять за главное.

Решаюсь прекратить разнос тонких материй в клочья. Прекратить вести себя, как обделенный и озлобленный подросток, с выраженным максимализмом. Эмоции не затоптать, но пользоваться нужно с умом. В конце концов я не глупая гусыня и голову мне пока что не оттяпали.

Незаметным жестом провожу по шее, проверяя так ли это. Да, голова держится на плечах, но по тяжести соревнуется с чугунным колоколом. Как бы не тянуло, прилечь Тимуру на грудь, но беру себя в руки.

Встаю и подхожу к окну. Громоздкие капли летнего дождя ударяют по подоконнику. Дрожащие струйки ползут, омывая стекло. Неимоверно хочется выскочить на улицу. Поставить лицо к налитым свинцовой серостью тучам. Промокнуть до нитки и подышать чистейшим озоном. Хочется