разрозненных деталей пазл. Давлат косвенно сравнивает меня с той турчанкой и предлагает альтернативу, страшнее которой невозможно представить.

Пока я держу Виталию при себе, она в опасности.

Чёртовы кружева, но это так. Второй элемент, вырванный из хаотичной карусели мыслей: он предлагает кардинально препарировать свою сущность, перевоплотившись в кроткую овцу.

— Тимур приехал позже. Он не видел, как Проскурин тебя избивал. У меня на тебя совсем другие планы, Карина. Ты должна была стать постоянной любовницей Мирона и постепенно выкручивать из него и Лавицкого кишки. Ты даже приблизительно не знаешь, сколько на их счету загубленных жизней. Твой муж намного больше, чем психопат, капитально съехавший с катушек и чувствующий безнаказанность, но последнее время у него новый фетиш. Арсений выкладывает трупы вокруг тебя, похожих на тебя, оставляя Карину Мятеж на десерт, пока подыскивает, кем заменить. Сделай так, чтобы он перестал искать. Дай ему то, что он хочет, или… — обрывая монолог, Давлат с упором вглядывается в мимику, исказившую моё лицо до неузнаваемости.

Я потрясена прямотой. Ошарашена чётко вырубленным заявлением.

— Или он прикончит всех, кто мне дорог, — шумоподобно выдыхаю, переваривая, как опускаюсь глубже дна.

Глубже бездонной пасти, падаю в утробу голодного зверя.

Не говоря ни да, ни нет. Водитель, везущий меня на добровольное заклание, подтверждает мрачным кивком. Реалии становятся жутким отражением иллюзий.

Я смотрела на Арса сквозь туман в зеркалах. Кто виноват, что не разглядела? Звоночки были, но дошло в полном объёме только когда прогремел набат, а за ним последует похоронный вальс.

Ненавистные ворота в червонной позолоте распахиваются. Домик вахтера отдаляется, по мере того как машина плавно движется вдоль высокомерных особняков. Взъерошено, с импульсами острого неповиновения морщусь на искажённые арки громадных окон и французских террас. Словно уродливые великаны, эти дома насмехаются. Ветви ухоженной растительности сужают теневой коридор.

Давлат снижает скорость. Тачка еле‑еле телепается внутри улочек маленького городка. Своего рода фора. Он выделяет мне минимум на очухаться и перестроиться на нужный лад.

— У Лавицкого масса преимуществ. Я знаю его хуже, чем он меня. Да, я порог переступить не успею, как он поймёт по глазам, — вплетаю пальцы в волосы и тяну. У корней саднит, но тем не менее притупляет беспорядочные конвульсии, поражающие тело тремором.

Я не трясусь благодаря учинённому мазохизму, будто промокшая шавка, но кожу кроет зудящими волдырями. Сила духа, таящаяся в недрах, согревает конечности. У меня такое паршивое ощущение заблудившегося в лесу человека. Пытаюсь из горстки пожухлой листвы развести костёр. Спичечный коробок вымок. Пальцы окоченели, но оттого, что я, не переставая, тру их между собой, кровь в жилах носится относительно тёплая.

Я скорее жива, чем остыла.

— Сотри это выражение с лица. Никогда и никому не показывай свой страх. У Лавицкого одна слабость — это ты. Он боится одиночества. Ночью, когда закрываешь глаза, приходят они. Все до единого выстраиваются и воняют кровью. Перепонки раздирает их криками, и поверь, эту агонию не перекроешь алкоголем и таблетками, но когда кто‑то рядом, призраки убитых тобой боятся приблизиться, — хмыкает небрежно.

Мотор глохнет, как и я от услышанного. Севера по сей день мучают и изводят кошмары, но он не монстр, как эти…

— Вы это заслужили, — пренебрегаю условностями, не судить.

Да, им в аду гореть, и того мало.

Слух тревожит мой собственный выдох — так хрипит животное, загнанное на бойню и отчётливо понимающее, что будет сопротивляться, пока не испустит последний выдох, но оказывается, это он и был.

Вдох сознательно удерживаю, копя в грудной клетке углекислый жар. Выхожу из машины с прямой спиной. Проглатываю гордость, истеричные визги, желание бежать.

Двигаться страшно, но пересиливаю и этот недуг, фактически ломая затвердевшие мышцы. Тайком зализывать раны и грызть подушку — других ночей я не помню, но ко мне не приходят фантомы.

Первый шаг даётся проще, потому что адреналин вскипает. Давлат обходит спереди машину, арестует поперёк талии. Разглядываю лужайку над его плечом, а вся чувствительность концентрируется в пояснице.

Лезвие с зазубринами проходится между ремнём на штанах и моим телом. Кончик ножа легко царапает крестец. Закрепив рукоять и спрятав оружие мне под кофту, Дава, нейтрализуя лишнюю тактильность наших тел, отходит быстро.

И я затягиваюсь воздухом в безумном угаре, перед тем как переступить порог дома.

В холле стойко висит запах чёрной смородины и бисквита. Что‑то, после чего вздрагивают ассоциации тепла и домашнего уюта. Где тебя ждут. Где широко раскинут руки, чтобы принять в