— Хорошая выдержка, не свойственная для бабы, привыкшей манипулировать, — Давлата выводит из строя моё повиновение.

Покорно высиживаю, склеив ладони в лодочку и всунув их между колен. Как примерная ученица, прошедшая все возможные курсы у деспотов, тиранов и абьюзеров, догадываюсь, к чему ведут скандалы без должного вооружения.

Куклы в клетках выдрессированы затыкаться по необходимости. Вот только веки мои раскрыты на окружность монеты.

— А есть стандарты, как вести себя, когда мудак с пистолетом тащит в неизвестном направлении? Инструкцию скинь, почитаю, чтобы в следующий раз не облажаться и вопить сиреной, — синхронно с набранным вдохом приглушаю голос.

Радости упиваться брызгами отчаяния — я не доставлю.

— Что лишний раз подтверждает слухи, — пространно режет визави, удостоив прямым взглядом.

Лучше бы он осыпал дорогу бессердечностью, чем хоронил меня под камнепадом открытого неприятия. Так вычурно пренебрегают представительницами древнейшей профессии, торгующими собой за еду на обочине трассы. Плечевые, кажется, и не кажется, что Давлат вписал меня в тот же список.

По праву того, что одежду я сменила, но ярлык остался, и никакой очиститель не смоет позорное клеймо.

— Верить слухам, как и распускать их, — удел вечно ноющих приспособленцев. Когда ты сам ни хуя не способен принимать решения, довольствуешься приказами. Сидеть! Лежать! Лизать чью‑то задницу, не вдумываясь, сколь на ней дерьма, — травлю хлестко, потому что команду «уничтожить» охранник не получал.

Ему нет резона со мной возиться. Машина пересекает кольцевую развязку, пристраиваясь в правый ряд. Последние сомнения стекают холодком по пальцам на ногах. Поджимаю стопу в обуви, чтобы хоть как‑то согреть и не получить обморожения. Маршрут красноречиво выстроен к особняку Арса.

— Красивая токсичная дрянь не брезгует матом, — выдавив щедрый «комплимент» с какого‑то перепуга, Дава осуждает за бранное словечко.

— Деньги ведь не пахнут. Купишь с выкупа домик в Испании и начнёшь охмурять местных красоток, забывая упомянуть, что ради сытого существования лишил шестимесячную девочку матери, — выпихнув бойко, продолжаю отсекать причинно‑следственную связь.

Отрицать, что сдыхаю, отдаляясь от клиники. Думать, как моя доченька заходится без меня плачем, подобно самосожжению. Я вроде и сталь, но температура во внутреннем крематории зашкаливает. Почти дотла. Практически в пепел обгораю, не понимая, как позвоночник выдерживает и не рассыпается под тяжестью веса.

Нажимаю кнопку на панели, открывая окно. Дышать пока не возбраняется, но вскорости кислород перекроют. Законопатят щели, и я буду царапаться в агонии, пытаясь ногтями выскрести глоток свободы из западни.

За побег Лавицкий по головке не погладит. Спустит шкуру за непозволительную роскошь — вырваться. Самонадеянно я взбрыкнула и потеряла всякий страх, если понадеялась обскакать опытного игрока, позабыв, что являюсь всего лишь безголосой пешкой.

— Из всего, Карина, извлекают уроки. Я свой получил ценой целого подразделения. Кроткие овцы не менее смертельны, как и те, у кого в руках заряженные стволы, — Давлат изрекает в профиль, не отвлекаясь от вождения. Я вполоборота слежу, как ползает по его скулам жестокое остервенение, как будто под кожей его заживо сжирает темнота. — Пацаны захотели расслабиться, выцепили у местных молоденькую турчанку. Она сама пришла, всем улыбалась, а наутро в лагере стояла мёртвая тишина. Сначала всех отравили вином, потом хладнокровно порезали глотки.

— Но не тебе, — продолжаю там, где заканчивает он. Вздрагиваю от бликов картины, моментально вспыхнувшей перед глазами.

— Не мне. Кто‑то должен был восстановить баланс. Война беспощадна, вообще не важно, на чьей ты стороне, важно, за что ты готов убивать. Какие у тебя ценности, Карина Мятеж, — вытравив моё имя и фамилию, скептически усмехается.

Обнадеживает, не усиливая речь угрозами. По крайней мере, оставляет лазейку на шанс с ним договориться.

— Дети… И я не допущу, чтобы Тимур пострадал, — выскальзывает не менее чем сокровенное признание.

— Я нашёл ту турчанку. Прибывшее подкрепление провело зачистку всех, кто хоть как‑то был с ней связан.

— Вы уничтожили всю семью? — ужас заволакивает дымным облаком.

— Всю. Соседей… друзей. Никто не разбирался. Исключали новый эпизод, — звучит пусто и равнодушно. Терзаний нет, есть голая жестокость.

Чудовищно слышать о таком из первых уст. Даже не знаю, как сочувствовать сидящему на соседнем кресле монстру. Насколько сердце может очерстветь и вырубить чувства, чтобы потом спокойно… вот так… говорить.

Винты в мозгах ускоренно вращаются, собирая из