Но я не уверена, что смогу вернуться к просто дружбе, если мы пересечем очередную грань. Элиот наверняка легко относится к сексу. Он уже говорил мне, что готов дать только это, не больше. Будет ли мне этого достаточно?

– Тебе запрещено пить без меня. – слышу его голос и поднимаю глаза.

– Отклоняю. Дерьмовое правило, оно ущемляет мои права.

– Ах, вот как?

– Да, я твои права не ущемляла.

– Ну, хорошо. – снова берет тарелку и пристально смотрит на мои открытые плечи, декольте и шею. Каждая клеточка воспламеняется от прикосновения его глаз. – Тогда тебе запрещено надевать это платье на свидания с другими парнями.

Я замираю, не зная смеяться или возразить.

Свидания? С другими парнями? Кажется, мне до этого еще очень далеко.

– Какое странное правило. – бормочу я.

Он пожимает плечами.

– Какое есть.

– Хорошо. – соглашаюсь, и он хмурится. – Что? Думал, я буду сопротивляться?

Он не отвечает, и мы продолжаем есть.

Я снова возвращаюсь к своему первому вопросу.

– Так что с фотографией? Почему ты начал снимать?

Элиот вздыхает и ставит тарелку на стол.

– Дана подарила мне книгу. Биографию Хэльмута Ньютона. Знаменитого фотографа. – начинает он, смотря куда-то перед собой. – Сказала, что ей понравилось одно фото внутри и что я обязательно должен его оценить. Нам тогда было пятнадцать. – делает глоток сока и продолжает. – Фото и правда мне понравилось, по большей части там были обнаженные женщины.

На моих губах появляется улыбка от картинки в голове. Элиот подросток листает книги с голыми женщинами.

Кажется, он замечает мою ухмылку, поэтому поясняет:

– Не такие, какими их видел Playboy или любой другой глянец. Они были сильными, дерзкими, смелыми, иногда даже красивыми. Иными словами, настоящими.

Улыбка на моих губах становится шире. Я впервые вижу этот огонек в его глазах. Этот огонек говорит мне о том, что он все еще любит фотографию. Все еще увлечен ей.

– И тогда я стащил камеру моей матери и начал снимать. Не голых женщин, разумеется. Просто людей. Всех подряд. Мне не был интересен их внутренний мир или то, как они устроены. Все, что я делал, это снимал их, такими, какие они есть. А в процессе понял, что забываю обо всем, когда держу в руках камеру. Словно грань с реальностью стирается, остается только связь между тобой и моделью. Понимаешь?

– Да. – я понимаю, потому что со мной происходит то же самое, когда в руках оказывается кисть или карандаш.

Искусство помогло мне пережить самые трудные времена. Думаю, то же самое случилось и с ним.

– Четыре года назад умерла моя бабушка. – тихо признаюсь я, откинувшись на спинку дивана. – Ее звали Роза, она была тетей моего отца и в какой-то степени стала матерью Амелии.

Поднимаю взгляд к окну и смотрю на этот теплый свет посреди ночного неба, а мысленно уношусь в прошлое.

– Она жила здесь, в Париже. Работала в театре большую часть своей жизни. В университетские годы я много времени проводила с ней и тетей. Пережила их, благодаря им. – поворачиваюсь к Элиоту, который кажется, даже двигаться перестал. – Именно Роза познакомила меня с Авророй.

На моих губах появляется улыбка.

Эта девчонка заноза в моей заднице, но хватка у нее что надо, она тебе понравится.

И она не ошиблась. Рори сразу мне понравилась. Ей было плевать на мои странности. Было плевать, что я по большей части молчала. Всю тишину она заполняла сама. Рассказывала мне об искусстве, о том, как получила гранд в университете, о том, как она уже устала мыть полы в туалете театра, но не собирается останавливаться и однажды будет владеть галереей.

Роза знала, что мне нужен был кто-то с большими мечтами и горящими глазами. Знала, что мне нужен был рядом кто-то бесстрашный.

– Я плохо помню время после похорон, но хорошо запомнила один день. Я не могла встать с постели. Не видела в этом смысла. Только позже узнала, что это была депрессия. Но в тот момент решила, что так ощущается скорбь. Меня нашла Рори. Оказывается, мы должны были встретиться, но я забыла.

Запрокидываю голову к потолку, вспоминая те мгновения.

– Она стащила меня с кровати и усадила перед мольбертом, которого у меня раньше не было.

Рори знала, что я иногда рисую в своем блокноте, и всегда считала меня талантливой.

– Она дала мне в руки кисть и попросила отдать все холсту. Попросила вывернуть душу наизнанку и выпустить все, что внутри, наружу. В тот день мне исполнилось двадцать два.

А тот портрет моих родителей прославил меня как художника.

В моих словах нет боли, нет горечи. Это просто слова. Просто кусочек моего прошлого, который я уже давно приняла как часть себя.

Наверное поэтому вместо слез я улыбаюсь.

Элиот берет свой стакан, я беру свой, и мы чокаемся.

– За искусство. – говорю я.

– За тебя. Потому что ты невероятна.

– Нет, я просто обычный человек, который смог, в этом нет ничего невероятного. – отпиваю сока. – А вот тот, кто приготовил это божественное блюдо заслуживает высочайшую похвалу.

Подношу ко рту вилку с лапшой, но она, мать твою, каким-то образом соскальзывает и падает мне на колени. Жирное пятно растекается по синей ткани платья. Я замираю, раскрыв рот, и поднимаю взгляд на Элиота. Он смотрит на меня секунду, а потом заливается смехом. Громким, теплым, настоящим. Не долго думая, я зачерпываю еще вилку и швыряю ему на брюки. Он застывает. Затем медленно ставит тарелку на стол, я делаю тоже самое.

– Это были мои любимые брюки. – тихо произносит он, почти угрожающие.

Сжимаю губы, чтобы подавить смех, и он тут же бросается ко мне. Я взвизгиваю и начинаю ползти вдоль дивана.

– Ты заплатишь за это, Эва Люсинда Уоллис. – угрожает он со смехом в голосе.

Едва я успеваю подняться на ноги, как он тут же хватает меня, и мы оба снова оказываемся на полу. Элиот придавливает меня своим телом и начинает щекотать. Пытаюсь увернуться, давясь от смеха.

– Нет, хватит, остановись. – молю я, извиваясь под ним.

Он хватает меня за руки и прижимает их к полу по обе стороны от моей головой.

– Проси прощения. –  требует он.

Упрямо сжимаю губы, пытаясь подавить улыбку. Тогда Элиот утыкается носом мне в шею и снова возобновляет свою пытку.

– Проси прощения. – повторяет он.

Я брыкаюсь, но все тщетно. Смех сдавливает грудную клетку, и я начинаю задыхаться.

– Прости, прости. – наконец сдаюсь я.

Он тут же останавливается и поднимает голову. Наши тяжелые дыхания переплетаются. Зеленые глаза проникают в мои. Веселье разом растворяется в воздухе, сменяясь электрическим