сказав ей, направляюсь на кухню. Слышу, как она следует за мной. Включаю свет и достаю китайскую еду из холодильника. Боковым зрением замечаю ее, то, как она осматривается по сторонам, и до меня доходит. Она впервые на моей кухне. Тянусь к тарелкам на столешнице и пытаюсь взглянуть на пространство ее глазами. Стены кухни кирпичные как и во всей студии. На одной из них целый набор фотографий в рамках. Именно к ним Эва подходит в первую очередь.

– Твои? – просто спрашивает она, разглядывая черно-белые кадры людей, по большей части, портреты.

– Да. – киваю, хоть она и не смотрит на меня. – Снимал года два назад, когда путешествовал.

– Где именно? – в ее голосе появляются эти самые увлеченные нотки, которые мне так нравятся. Она спрашивает не просто из праздного любопытство. Эве действительно интересно.

– Деревни в Африке. Конго. Индия. Непал. Тайланд. Китай.

– Я думала, у тебя был кризис. – выдыхает Эва, подходя ближе к фотографии пожилой женщины на фоне почти развалившейся хижины, рядом с этой женщиной стоит маленькая девочка и улыбается беззубой улыбкой. – Думала, поэтому ты не снимал для глянца.

Не знаю, почему, но я не успеваю остановить себя, когда говорю:

– Я не снимал для глянца, потому что это перестало быть интересным.

Сначала глянец, потом и обычная фотография. Со временем, мне по какой-то причине стало неинтересно все. И я понятия не имею, почему признался в этом Эве.

Она выпрямляется и поворачивается ко мне.

– Понимаю. – просто говорит она, отходя от фотографий. – Я тоже не могла писать, когда у меня была депрессия. То есть, когда ничего не чувствовала.

И вот снова. Она говорит о таких тяжелых вещах с такой легкостью. Словно не о себе, а о чем-то абстрактном.

– Но я не в депрессии. – возражаю, раскладывая лапшу по тарелкам.

Эва молча наблюдает за мной, и я чувствую щекой ее проницательный взгляд. Она молчит, но ее мысли такие громкие. Как ее молчание вообще может быть громче слов?

– Еда на вынос? – вдруг спрашивает она с легкостью.

На моих губах появляется слабая улыбка. Сменила тему. И уже не в первый раз. Не знаю, как, но Эва всегда чувствует какую-то невидимую черту и никогда не пересекает ее. Я рад этому. Рад, потому что понятия не имею, что могу сказать или сделать, если она все же переступит ее. Не хочу узнавать.

– Не было настроения для готовки. – пожимаю плечами и отправляю одну тарелку в микроволновку.

Обернувшись к ней лицом, присаживаюсь на край столешницы и складываю руки на груди. Она кажется уже не такой пьяной, как час назад. Неужели оргазм вытеснил часть алкоголя?

– Что? – склоняет голову набок, заметив мой взгляд.

– Золотой дождь? – играю бровям.

Ее щеки тут же вспыхивают.

– Ой, заткнись.

Мои плечи начинают дрожать от смеха.

– Вряд ли я смогу это расслышать.

– Даже не сомневаюсь в этом. Кстати, а ты не…

– Не смей заканчивать это предложение. – тут же обрываю ее мысль.

Она просто пожимает плечами, поджав губы.

– Ну, все может быть. Что ты имеешь против людей, которым нравится, когда на них писают?

– Против них, ничего. Но лично я предпочитаю, чтобы моя моча оставалась в унитазе.

– Но золотой дождь…

– И моча других людей. – заканчиваю я и достаю тарелку из микроволновки, тут же отправляя туда вторую.

Первую протягиваю Эве.

– Приятно слышать. – тихо смеется она и уходит в гостиную.

– Удивительно, что ты вообще слышала о золотом дожде. – кричу ей в спину.

– Заткнись. – тут же выпаливает она, даже не обернувшись.

Я начинаю смеяться в голос. Боже, ну что за женщина.

– Захвати мне апельсиновый сок. – добавляет она спустя мгновение.

– Я точно проиграл. – бормочу себе под нос. – Чертовски сильно проиграл.

– Что? – спрашивает Эва из гостиной, и я оборачиваюсь к столу, доставая стакан вместе с соком.

– Я влюбился в тебя по уши, Эва Уоллис.

Эва

Мне не разобрать, что он там бормочет, но я не могу перестать улыбаться. Уютно устроившись на полу перед кофейным столиком, я прислоняюсь спиной к дивану. Запах лапши в соусе с кусочками курицы и кунжутом приятно щекочет нос. Свет уличного фонаря заливает всю комнату теплым светом. На стеллаже прямо напротив, у стены, собрались камеры всевозможных возрастов, от самых новеньких до пленочных старичков. У Элиота нет телевизора, но есть стопка книг в углу. Не сказать, что все расставлено в определенном порядке, но и хаосом это место не назовешь. Такой своего рода упорядоченный хаос. Очень на него похоже.

Невольно вспоминаю, как впервые оказалась здесь. Как давно это было? Пару недель назад? Кажется, что прошла целая вечность. Раньше мои дни протекали достаточно быстро, один был сильно похож на другой, но теперь время ощущается как-то иначе. Оно не становится длиннее, нет, но его словно намного больше. Я не помню несколько лет своей жизни, но отчетливо вижу перед собой Элиота Бастьена с яичницей в руках. А потом вспоминаю еще кое-что.

Я всегда делаю только то, что хочу сам.

Вот, что он тогда мне сказал.

А сейчас он садится слева от меня у другого конца стола, ставит два стакана сока на столик и поднимает на меня взгляд.

Ты хочешь, чтобы я была здесь, Элиот. Иначе меня бы здесь не было, да?

Такая простая мысль, но от нее почему-то сердце становится больше. Оно словно не помещается в моей грудной клетке и готово вырваться наружу в любой момент.

Элиот Бастьен такой сложный, но такой простой. И я понимаю, что ничего не жду от него. Не сейчас.

– Ты же сказала, что голодна. – кивает на еду, и я выхожу из оцепенения.

– Так и есть. – беру лапшу и начинаю есть, поднося тарелку ко рту, чтобы не обляпаться.

Элиот довольный смотрит на меня и тоже приступает к еде.

– Почему фотография? – интересуюсь я, едва не застонав от сочной курочки.

Я чертовски проголодалась. С утра ничего не ела из-за нервов.

– А почему нет?

Цокаю языком, качая головой.

– Так не пойдет. Отныне отвечать вопросом на вопрос запрещено.

– Значит, теперь ты у нас устанавливаешь правила? – игриво улыбается.

– Ты можешь тоже установить еще одно правило.

– И какое оно будет по счету? Шестое?

– Пятое.

– Ну, хорошо. – он ставит тарелку на стол и отпивает сок. Мой взгляд зависает на его горле. Боже, кажется, я попала в собственную извращенную версию Ада. Смотреть, но руками не трогать.

А мне хочется трогать.

Потому что понравилось.

Понравилось, как его мышцы напрягались под моими пальцами. Понравилось, как у него сбивалось дыхание, когда я прикасалась к нему губами.