class="p1">— Такое чувство, будто вся моя жизнь замкнула круг, мама. И если в этот раз я не поеду, я никогда себе этого не прощу.

Она сидит молча, слёзы катятся по её лицу. Плакать она начала где-то на моменте, когда я рассказала, что осталась с Майклом вместо того, чтобы уехать в Афины, и с тех пор не останавливалась.

— Ох, милая, — говорит она дрожащим голосом. Она снова и снова крутит обручальное кольцо на пальце.

Я не совсем знаю, что делать, поэтому накрываю её руку своей через гладкий стол из сучковатой сосны. Мы уже доели салаты с рынка и отодвинули тарелки, а она промокает щёки одной из льняных салфеток, переживших мою «чистку».

— Ты, наверное, ненавидишь меня, — говорит она. — Все эти годы я тебя сдерживала.

— Нет, нет, мама. — Я сжимаю её пальцы. — Я не это пытаюсь сказать. Я говорю о том, что сдерживала себясама. Это я не села в тот самолёт. Это я никогда не сказала тебе, чего на самом деле хочу. Я согласилась на жизнь, которая была для меня слишком тесной, и убеждала себя, что всё нормально. Ты здесь ни при чём. Я просто подпитывала свои страхи твоими. И всё.

Она всхлипывает. Её голубые глаза покраснели, чёрные волосы растрёпаны. Она так похожа на меня, только переполненная виной и… под этим всем, облегчением?

Как будто нам давно нужно было это сделать.

— Я думаю, тебе стоит принять эту работу, — говорит она.

У меня перехватывает дыхание.

— Ты… правда? Потому что я так переживала, что ты будешь волноваться, пока меня не будет.

— Я буду волноваться до изнеможения. — Она старается улыбнуться, хотя макияж безнадёжно размазан. — Но ты взрослая. Достаточно взрослая, чтобы принимать собственные решения. Это уже давно не моя работа. Моя работа — просто помогать тебе быть счастливой. В конце концов, именно этого хочет каждая мать для своего ребёнка. Прости, если я не дала тебе этого понять, когда ты росла.

Я откидываюсь на спинку стула, чувствуя знакомое жжение в горле. Я не могу расплакаться, иначе она начнёт снова, и мы никогда не остановимся.

— Вау. Я совсем не этого ожидала.

Её улыбка становится печальной. — Нет?

— Нет.

— Жаль только, что ты не доверилась мне раньше и не рассказала всё это. Но я понимаю, почему ты этого не сделала.

Какое-то время мы молчим. И странным образом эта тишина ощущается как дар. Мама прочищает горло.

— Ты говорила с этим своим Грейсоном? Поблагодарила его за предложение?

Я пытаюсь скрыть реакцию, но её взгляд следит за тем, как мои руки резко опускаются на колени.

— Нет. Я правда не хочу.

— Почему?

— Там… гораздо больше всего, мама. С ним. Ты бы мне даже не поверила.

— Думаю, поверила бы, — говорит она.

И, как выясняется, она права, хотя некоторые моменты я объясняю ей по два-три раза. Все интимные детали я опускаю, но в остальном признаюсь во всём — начиная с того, как случайно влюбилась сразу в двух братьев, и заканчивая тем, как они поменялись местами на Гавайях. Я рассказываю о газлайтинге Майкла и письмах Грейсона, о том, как правда вскрылась в домике, и о том, насколько всё это оказалось для меня запутанным и раздавливающим.

Когда я заканчиваю, она собирает посуду и идёт к раковине, где моет каждую тарелку вручную и ставит её на сушилку.

Я остаюсь сидеть за столом. — Ты ничего не скажешь?

— Тсс, — отвечает она. — Я думаю.

Ну, это уже больше, чем сделала Кейт. Что-то внутри меня сжимается, та часть, которой всё ещё нужно её одобрение, даже несмотря на то, что, как она сама сказала, я взрослая, и я не совсем понимаю, что именно она должна одобрить.

Но это чувство становится настолько беспокойным, что я встаю и иду к раздвижным дверям на террасу, глядя сквозь стекло. Лес расплывается в туманной серебристой панораме.

Гремит посуда. Вода выключается. Наконец, мама появляется и протягивает мне только что открытую банку сельтерской воды. Холод вытягивает тепло из моей ладони.

— Думаю, тебе стоит ему позвонить, — говорит она.

Я едва не роняю банку.

— Что? Зачем? Тут нечего говорить.

— Разве? — В её голосе появляется что-то странное, мягко направляющее, словно она знает нечто, чего не знаю я.

— Нет, — отвечаю я. — Если мы снова поговорим, всё станет только сложнее. А я не могу туда возвращаться. Не сейчас, когда всё, наконец, начинает обретать смысл.

Она склоняет голову. Она стёрла размазавшуюся тушь и теперь выглядит как более старая, более мудрая версия меня самой.

— Я скажу только одно. Я никогда не видела, чтобы ты так светилась, как сейчас. Когда ты говорила о нём, каждый раз, когда произносила его имя, у тебя было такое выражение лица. Словно ты вдруг стала более живой, чем когда-либо была с Майклом.

Я прячу сжатые губы за глотком газированной воды.

— Мама. Он мне лгал. Тогда и сейчас.

Она вздыхает и заправляет прядь моих волос за ухо.

— А потом сказал правду. Я всю жизнь была слишком опекающей, но вот мы здесь, и теперь я собираюсь быть лучше. Мы все совершаем ошибки, милая. А потом учимся. Мы все всё время растём. И я не думаю, что в этом мире есть хоть один человек, который не заслуживает второго шанса.

Второго шанса. Не могу поверить, что слышу это от своей матери.

— Но у тебя ведь не было второго шанса. После смерти Джасператы уже никогда не была прежней. Некоторые раны слишком глубокие, чтобы от них оправиться. — Я сжимаю зубы. Не могу поверить, что вообще это сказала.

Но она не ломается. Слёзы лишь собираются в её глазах.

— Нет, я никогда не стала прежней. И уже не стану. Но я могла бы справиться лучше. Я могла бы… — Она опускает взгляд.

— Что?

Проходит целая вечность, прежде чем она решается. — Отпраздновать твой день рождения.

Меня это ошарашивает. Я не знала, что она понимает, насколько это меня задело.

— Я должна была, — продолжает она.

Я делаю глубокий, бесконечный вдох.

— Ты всё ещё можешь, знаешь. Если хочешь. В следующем году.

Она поднимает взгляд, её улыбка робкая.

— Может, я свожу тебя вWoodhouse? Сходим на массаж. Потом пообедаем. Что-нибудь изысканное.

Я раскрываю рот. А потом начинаю плакать. И она снова начинает, и через мгновение я рыдаю у неё на плече, как маленький ребёнок с разбитой коленкой, обвив руками её шею.

Когда мы, наконец, отстраняемся друг от друга, я спрашиваю: — Ты скажешь папе? Про Грецию? Почему мне нужно ехать?

— Конечно.

— И