Боль в животе разрастается. Я пытаюсь вдохнуть, но, кажется, перестала дышать уже давно.

— Должна спросить: почему сейчас? — Дезая промакивает каким-то чудом всё ещё идеальный макияж. — Ты печально известен тем, что избегал интервью с тех пор, какNational Geographic вывел тебя на публику. Что изменилось?

Грейсон откидывается и проводит рукой по волосам.

— В основном то, что я, наконец, примирился со всем этим. И решил, что людям стоит поучиться на мне. На всех моих ошибках. Дело в том, что я должен был рассказать этой женщине всё. Я много думал, почему не сделал этого, и понял — потому что в глубине души боялся. Так что мораль проста: не бойтесь. Не переживайте, достаточно ли вы хороши для кого-то или заслуживаете ли их. К чёрту всё это. Это им решать, а не вам.

— Мудрые слова, — говорит Дезая.

— Я тоже так думаю. Но в двадцать пять я этого не понимал и принял глупое решение, а потом прикрыл его той нелепой уверенностью, которая бывает только в молодости. И вот где я оказался. Без неё. И это нормально. Впервые в жизни нормально. Во многом потому, что по-другому нельзя. И ещё потому, что я счастлив знать: у неё появился шанс на мечту, которую она всегда хотела. Но я должен был дать ей больше. Я должен был быть бесстрашным. Так что всем, кто смотрит: будьте бесстрашными. Если вы кого-то любите — не прячьтесь. Бросайтесь в это с головой, всем сердцем, всем своим существом. Всё остальное пустая трата времени.

Дезая всхлипывает в салфетку.

— А если она сейчас смотрит? Что бы ты ей сказал?

Его губы изгибаются. — Она не смотрит. Ноль процентов.

Мои пальцы впиваются в подушку.

— А если всё-таки смотрит? — настаивает Дезая. — Что самое бесстрашное ты мог бы ей сказать?

Он улыбается краешком губ, будто видит ловушку, которую она расставила его же словами, но не возражает попасть в неё. Его взгляд смещается к камере.

Я наклоняюсь так сильно, что едва не ныряю с дивана. Кейт тоже.

— Наверное, то же самое, что я хотел сказать ей после лавины. Дело в том, что она это уже слышала. Просто тогда не знала, что я говорил именно с ней. — Его грудь поднимается и опускается, а эти невозможные глаза смотрят прямо на меня.

Дезая расправляет юбку. — Продолжай.

— Я безумно люблю тебя, — говорит мне Грейсон. — Знакомство с тобой изменило меня и сломало, но я бы ничего не стал менять. Потому что… и вот часть, которую ты не знаешь… это исцелило меня. Знать, что у тебя всё хорошо, это помогает мне спать по ночам. И у меня всегда будут наши воспоминания. Не то чтобы я не хотел новых. Я бы убил за новые. Но если это всё, что у нас когда-либо будет, ничего. Ясправлюсь. Даже если больно до невозможности, это стоило каждой минуты. Ты стоилалюбой цены.

Полная тишина. Грейсон удерживает мой взгляд ещё несколько ударов сердца, затем откидывается назад. На мгновение мне кажется, что салфетки понадобятся уже ему, но он подмигивает Дезая, и она смеётся.

— Кажется, я дам тебе номер своего мужа, — шутит она.

Он смеётся. Я не слышала этого смеха четырнадцать лет, не такого. И вижу, что ему действительно спокойно с самим собой: руки сложены на коленях, улыбка естественная.

— Ну что ж, — говорит Дезая, возвращая разговор к интервью, — думаю, это был один из самых честных эпизодов, которые мы когда-либо снимали. А после этих заключительных слов весь мир, уверена, будет ждать, что же дальше будет с твоей загадочной девушкой.

Грейсон небрежно достаёт телефон из кармана.

— Скорее всего ничего. Но если вдруг она мне напишет, сразу предупреждаю: я встану и уйду с площадки, а вы тут как-нибудь сами всё закончите.

Они ещё перебрасываются парой шутливых реплик. Даже когда экран переключается обратно на главную страницуCelebrity Confessions, я продолжаю смотреть.

Он кажется другим. Может, потому что мы оба, наконец, смирились с правдой. Или потому, что он, наконец, осознал собственную ценность. Какова бы ни была причина, внутри него что-то распуталось.

И во мне тоже что-то распутывается. Моё прошлое больше не переплетено в один узел — оно распадается на отдельные нити.

Майкл и Грейсон. Два совершенно разных человека, которые значат для меня совершенно разные вещи.

Процесс, который медленно длился месяцами, наконец замирает, как последняя ударная волна землетрясения, сходящая на нет. С одной стороны — моя любовь к Майклу: тихая, печальная и навсегда сломанная. С другой — моя любовь к Грейсону: огненный шторм глубины и возможностей.

Им не суждено пересечься.

Я открываю рот, поворачиваюсь к Кейт и замираю.

— Боже мой. Ты плачешь. Почему ты плачешь? Ты же даже на “Пёрл-Харбор” не плакала.

По её щекам текут беззвучные слёзы. — А ты почемунет?

Я моргаю.

— Потому что это было не грустно, Кейт. Это было как раз наоборот.

— Может, для тебя.

Через мгновение я срываюсь на кухню за одной из этих вечно полезных льняных салфеток, возвращаюсь и обнимаю её. Она сморкается, её волосы щекочут мне подбородок. Я держу её и глажу по спине.

— Что происходит? Это из-за Таннера?

— Не совсем. — Слёзы высыхают, но голос дрожит. — Я просто не хочу, чтобы ты думала о нём хуже.

— Всё нормально. Я твоя подруга. Я здесь не для того, чтобы судить, а чтобы слушать. Ты можешь рассказать мне что угодно.

Она прижимается сильнее.

— Дело не в нём, правда. Просто… когда ты жена и мать, ты всё время отдаёшь. Мужу. Детям. Они не видят, что ты постоянно выливаешь себя до капли, чтобы они держались на плаву, потому что для них это норма. Обычное дело. Все эти усилия для них невидимы, и в каком-то смысле ты сама становишься невидимой. Но, Мина… длянего ты не невидима. Боже мой. Тывсё, что он видит. И я не могу описать, что бы я отдала, чтобы кто-то так меня замечал. Чтобы быть для кого-то настолько значимой.

Я пытаюсь уместить всё это в голове.

Она отстраняется, вытирая салфеткой нос, красный как вишня.

— Клянусь богом, если ты прямо сейчас не напишешь Грейсону, я сделаю это за тебя.

Когда я не двигаюсь, она бросается к моему телефону, но я хватаю его с журнального столика и держу вне досягаемости.

— Ты вообще о чём? Разве ты не говорила, что у нас с ним нет будущего?

— Да. Говорила. — Она смотрит на телефон, словно прикидывая лучший угол атаки. — И, слушай, я