совсем не элегантно, но трубочки я нашла оставшиеся с одной тропической вечеринки, которую мы с Майклом когда-то устраивали, и не смогла устоять. Они весёлые — яркие, с кучей завитушек.

— Да ладно, — говорит она. — Все так думают.

— А Майкла ты тоже считала чертовски горячим?

— Фу. — Она морщит нос. — Нет. Не будь противной.

— Ты же понимаешь, что ониидентичны, да?

— Нет. Совсем нет. Всё дело в подаче.

Ладно. Я оставляю эту тему, тем более что в целом согласна. К тому же я вижу: для Кейт в этой истории интересен только Майкл. Для неё Грейсон — всего лишь плохой мальчик-знаменитость с безответной влюблённостью длиной в пятнадцать лет.

И почему бы и нет? Она не просыпается от снов, где целует его при свете костра. Она не знает, что смотреть в его глаза — это как находиться именно там, где тебе и место.

Она не влюбилась в него на вершине горы четырнадцать лет назад.

Я подавляю румянец, рвущийся на щёки.

— Ладно, хватит обо мне. Как у тебя дела с Таннером? С детьми?

Она бросает на меня прищуренный взгляд, но всё же ведётся.

— Вообще-то неплохо. Таннер сейчас сидит с детьми, представляешь?

Я залпом выпиваю половину стакана.

— Это не называется «сидит», если это его дети. Которых он помог сделать. И которых он обязан поддерживать в живых, чтобы продолжить собственную ДНК.

— Хм. Справедливо. И, скорее всего, Эвелин и Хантер прямо сейчас глотают всё содержимое аптечки, пока их отец играет в жестокую партию компьютерных шахмат с каким-нибудь Борисом из России, но ладно. Я беру, что дают.

Удивительно, но это заставляет меня рассмеяться. Ещё более удивительно — мне хорошо. Естественно.

— Знаешь, что? — говорю я. — Забудем Майкла. И Грейсона. Давай куда-нибудь сходим. Прямо вотвыйдем в люди. В нормальный ресторан. Или бар. Поговорим с какими-нибудь незнакомцами.

Глаза Кейт округляются. — Простите, что?

Я повторяю.

— Эм… кто ты такая, и что ты сделала с моей лучшей подругой?

Я криво улыбаюсь. Боже, она была такой преданной всё это время, когда мне нечего было дать взамен. Я многим ей обязана.

— Думаю, будем звать меня Мина версии два-ноль. Но у меня случайно есть кредитка Мины версии один-ноль, так что плачу я. Не повезло ей.

В выходные я выставляю на продажу всё в доме.

Красный фонарь сохраняет своё почётное место рядом с компьютером, но всё остальное — чёрные кожаные диваны, хромированные лампы, стеклянные столы — уходит. Я заново обставляю дом одной изнурительной вылазкой вWest Elm в Сиэтле, который мне всегда нравился, но в который я никогда не могла уговорить Майкла зайти. Всё это время я нахожусь начеку, прислушиваясь к знакомому аромату леса и дождя.

Грейсона я не встречаю. Большой город, да и, скорее всего, он в Новой Зеландии.

Вернувшись в Сигроув, я открываю бутылку вина и пытаюсь выпить столько, чтобы забыть, сколько я только что потратила. Не помогает. В основном я просто ложусь спать, раздумывая, не совершила ли гигантскую ошибку.

Но когда всё доставляют, и мой дом наполняется светом, яркими тканями и тёплой древесиной, я вдруг живу в другом месте. Вмоём доме, с вкраплениями цвета в виде ярко-фиолетовых декоративных подушек и настоящего искусства на стенах вместо чёрно-белых фотографий зданий.

Не тюрьма, а убежище. Освещённое светом фонаря.

Единственная комната, которую я оставляю нетронутой, кабинет Майкла, где на полу всё ещё разбросаны бумаги для развода и вырезки из журналов.

Я не знаю, что пугает меня больше, поэтому ни разу не открываю дверь.

До

Летом после того, как Майклу исполняется тридцать восемь, он исчезает.

Всего на час, но для него это совершенно нехарактерно, а ведь сегодня вечером мы должны пойти на открытие новой художественной галереи в Сигроув. Это как раз тот тип мероприятия, который обожает мой муж: повод нарядиться с размахом и беседовать с блистательными людьми приглушёнными, благоговейными голосами, закусывая изысканными канапе. Если честно, я тоже ждала этого вечера. Мне не так уж часто удаётся вытащить его с работы так рано.

Я уже надела облегающее платье и высушила волосы феном, а его всё нет. Он уехал на ежегодный медосмотр несколько часов назад, и я не могу представить, чтобы приём у врача длился так долго.

Я звоню ему. Он не отвечает, и тогда я открываю приложение для обмена геолокацией. С того дня в Сиэтле я боюсь моментов, когда не могу с ним связаться, хотя пользовалась этой штукой всего пару раз.

Синяя точка Майкла ровно пульсирует на карте, и пальцы сжимаются вокруг телефона.

Он находится в месте, где ему быть категорически нельзя.

Меньше чем через минуту я уже вылетаю с подъездной дорожки. Зелень по сторонам смазывается в сплошное пятно. Это какая-то ошибка. Сбой приложения. Или, может быть, у Майкла спустило колесо, и ему пришлось остановиться.

Но, завернув за последний поворот, я чувствую, как у меня переворачивается сердце. BMW X7 Майкла припаркован у магазина с алкоголем, прямо у входа.

Я ставлю свой Genesis рядом, ладони влажные. Мой муж трезв уже тринадцать лет. Я не могу представить, что могло заставить его это нарушить.

Я выскакиваю из машины, потом замираю. Майкл сидит за рулём, лицо бледное, как полная луна. Он смотрит в пустоту — не на меня и, судя по всему, даже не на магазин.

Я обхожу машину и дёргаю пассажирскую дверь. Она не заперта. Я сажусь внутрь.

— Майкл?

Он поворачивает взгляд ко мне слишком медленно. Что-то определённо не так. Его щёки отдают зеленоватым оттенком, и у меня скручивает живот.

— Я не заходил, — безжизненно говорит он. — Я хотел, но не зашёл. Я надеялся, что ты приедешь и остановишь меня.

Я сглатываю. — Ладно. Хорошо. Это хорошо. Но что ты здесь делаешь? Чтослучилось?

Он не отвечает. Он смотрит на меня и одновременно как будтосквозь.

— Что-то на приёме у врача? — осторожно спрашиваю я. Тишина. — Майкл? Ты меня пугаешь.

— Я был с тобой несправедлив, — внезапно выпаливает он.

Я откидываюсь на сиденье. — Что?

— Я не… — он замолкает, качает головой. — Ничего. Мне просто… нехорошо. Кажется, меня сейчас вырвет. Поехали домой?

Напряжение в животе немного отпускает. Пищевое отравление могло бы объяснить и зеленоватый цвет лица, и испарину на лбу. Пару месяцев назад я сама так отравилась и провела вечер, свернувшись у унитаза, в таком бреду, что мне казалось, будто я слышу звонок ошейника Пенни, хотя её уже много лет нет с нами.

— Конечно, — говорю я. — Давай, переходи на