Он издаёт горький звук.

— Тебе решать. Ты здесь главная. Моё желание в расчёт не берётся.

Я пытаюсь подумать, но будто тянусь к пустоте.

— А чего хочешьты?

Он сжимает переносицу.

— Это не важно. И ты не хочешь этого слышать. Поверь.

— Скажи. Пожалуйста.

Он опускает руку, сухо смеётся и смотрит сквозь лобовое стекло.

— Хочешь знать? Ну, чёрт… с чего начать? На самом деле я просто хочу унести тебя в ту хижину и снова сорвать с тебя всю одежду. Хочу заниматься с тобой любовью у камина и слышать, как ты произносишь моё имя. Моёнастоящее имя. Хочу снова заставить тебя издать тот маленький скрипучий стон. Хочу делать это миллион раз. А потом хочу увезти тебя в Новую Зеландию и позволить тебе выбирать, какое задание я возьму дальше. И дальше. Возить тебя куда захочешь. Хочу просыпаться и видеть твоё лицо каждое утро, варить тебе кофе, пока ты спишь, как подросток. Хочу снова и снова обыгрывать тебя в «Монополию» и готовить карамельный попкорн втрое слаще нормы, потому что ты так любишь. И… не знаю. Завести с тобой чёртову собаку, или что-нибудь в этом роде. Вот чего я хочу.

Я откидываюсь на сиденье, будто он толкнул меня. — А собака будет старая?

Он хмурится. — Наверное?

— И вонючая?

— Конечно. Почему бы и нет.

Я молчу. Я почти вижу это — нас, живущих обычной жизнью, как двух людей, которые просто встретились и влюбились, между которыми нет океана лжи и упущенных шансов.

Но мы не эти люди. И никогда ими не будем.

Грейсон вздыхает. — Но я знаю, что так быть не должно.

У меня перехватывает дыхание.

— А как должно?

— Ты должна поехать домой. — Он говорит без паузы. — И собрать себя по кусочкам. Жить. Делать то, что делает тебя счастливой. Забыть о Майкле. Он всё равно был тебя недостоин. И уж точно не заслуживает того, чтобы мешать тебе двигаться дальше. Как и я.

Слёзы жгут глаза, но я удерживаю их.

— Ты говоришь так, будто это просто.

— Да, ну… это не так. Это самое трудное, что тебе когда-либо придётся сделать. Я понимаю. Но помнишь, ты спросила, узнаю ли я тебя? Я сказал — да, и это правда. И Мина, которую я вижу, сильная. Достаточно сильная, чтобы пережить что угодно.

— Я не чувствую себя сильной, — шепчу я. Я чувствую себя эмоционально освежёванной.

— Чушь. Ты сильная. Всегда была. Посмотри, сколько я ныл и жалел себя, а ты тем временем пережила куда больше, чем я. Но ты всё ещё здесь. Потому что ты как этот фонарь, Мина. Ты светишься. Ты выносишь. Так что езжай домой, переживи это и будь счастлива.

Переживи это. Слова застревают под грудной костью.

— А что это значит для тебя?

— Не знаю. Может, пора и мне попробовать следовать собственным советам. Может, мне нужно сделать то, что я решил в Непале, отпустить.

Желудок сжимается в твёрдый, ноющий шар. — Меня?

Он пожимает плечами, напряжённо.

— Может, мою одержимость тобой. Я всегда думал, что единственное, что я сделал в жизни правильно, это любил тебя. Что это моё единственное искупление. Но теперь я думаю… может, мне нужно понять, кто ябез тебя. Потому что сейчас я понятия не имею. Словно я половину жизни бегу. К тебе. От тебя. Чёрт, иногда я даже не могу отличить одно от другого.

С таким же успехом он мог бы вскрыть мне грудь и дать сердцу выплеснуться на коврик.

Но он прав. — Мне нечего на это возразить.

— Чёрт. — Он крутит руль. — А я так надеялся, что ты возразишь.

— Не могу. — Горло жжёт. — Номне жаль, что всё заканчивается вот так.

Он выдыхает и сползает в сиденье.

— Всё нормально. Ты обещала мне три дня и я их получил. Может, я на минуту и дал себе надежду, но на самом деле не ожидал ничего другого. И, если честно, я всё равно не мог бы быть с тобой.

— Что? — Я хмурюсь. — Почему?

— Потому что тебе явно не нравятся механические коробки передач.

Когда я молчу, он ловит мой взгляд. Тишина растягивается.

— Это была шутка, — говорит он.

— А. — Я понимаю, что он пытается обесценить происходящее или облегчить мне уход, но смеяться не получается.

— Отлично. — Он вздыхает. — Ну, в таком случае я не уеду, пока не уедешь ты.

— Что? Почему?

— Потому что, — говорит он, — мне совсем не хочется бросать тебя здесь. С медведями.

Мои пальцы переплетаются на коленях. Я понимаю, что нужно выходить из машины, но это кажется ужасающим финалом.

— Мне ещё нужно убрать хижину. Сегодня приедут грузчики.

— Хорошо. Тогда собери вещи и вынеси багаж на крыльцо. Я загружу в машину, пока ты закончишь.

— Это уже не машина Майкла. Это моя.

Он смотрит на меня с недоумением. Справедливо — я и сама не знаю, зачем это сказала. Наверное, просто пытаюсь удержать его ещё немного.

— Не обращай внимания, — говорю я. — Это хорошая идея. Спасибо за помощь.

Он выскакивает так, будто хочет убраться от меня как можно быстрее. Я тоже выхожу. В хижине я быстро убираю следы своего краткого пребывания, выставляю чемодан и вещи на улицу, чтобы Грейсон занялся ими. Его шаги глухо стучат по крыльцу. Я наспех протираю мебель, запираю дверь и прячу ключ под фигуркой гризли.

Не успеваю опомниться, как Грейсон помогает мне сесть в «Порше». Я завожу двигатель и смотрю на него через открытое окно, поражённая отражением того дня в Сигроув, когда я стояла рядом с его машиной и впервые его увидела.

Тогда он лишил меня дыхания. И теперь, несмотря на то что сердце разлетается на осколки, мне кажется, что он, наконец, возвращает его мне, спустя столько лет.

— Прощай, Мина. — Грейсон наклоняется и целует меня — мягко, с нежностью, без жара. Всего на секунду. — Я люблю тебя. Всегда.

Я не успеваю ответить. В следующий миг он уже садится в свою машину.

Я переключаюсь и мягко нажимаю на газ. Слёзы вырываются прежде, чем я выезжаю с дорожки. В зеркале заднего вида солнце поднимается над деревьями.

Лишь когда рыдания, наконец, стихают, я смотрю на пассажирское сиденье и понимаю, что Грейсон отправил со мной. Я случайно оставила его возле его машины — и вот он, красный фонарь, устроившийся между пакетами с продуктами. По мере приближения к Сигроув я бросаю на него взгляд снова и снова.

Каждый раз кажется, будто нежные губы Грейсона снова прижаты к моим.

Интересно, сколько