— Да. Я помню, как в тот момент просто умирал внутри. Я знал, насколько больно будет на неё смотреть потом, но всё равно отправил. Потому что на самом деле я просто хотел остаться там с тобой навсегда. Но не мог. Ты ненавидела меня, и я знал: если скажу тебе, кто я такой, это разрушит последние мгновения, которые у нас когда-либо будут вместе.

— А ожерелье?

— Я сделал вид, что потерял его. Чтобы не отдавать Майклу после посадки. Вообще-то у меня всё ещё было первое, но мне было важно только то, которое подарила ты. Не то чтобы я мог его носить после всей этой истории с Эверестом. Я всегда боялся, что если ты увидишь его по телевизору или кто-нибудь сфотографирует меня с ним… В общем. Если бы ты когда-нибудь узнала о Гавайях, я хотел, чтобы это было от меня. Мненужно было, чтобы это было от меня.

Я киваю. Не то чтобы я его простила — всё это совсем не так просто. Но я не могу игнорировать отчаяние, пропитывающее каждое его слово. И, боже, он ведь так легко мог со мной переспать.

Как это сделал Майкл.

Но Грейсон даже не поцеловал меня в той поездке. Вместо этого он не спал со мной всю ночь. Смотрел мне в глаза и говорил, что любит меня тысячью разных способов. Называл меня своей одной из семи миллиардов.

— После Гавайев я по-настоящему развалился, — тихо говорит он. — Набил кучу татуировок, начал слишком много пить, разбился на байке в Тибете. Поехал на Эверест, попал под лавину, едва не умер. И даже тогда всё, о чём я мог думать, это о том, что я больше никогда тебя не увижу. Потому что почему-то прощание с тобой во второй раз оказалось куда больнее первого. Может, потому что я был уже достаточно взрослым, чтобы понять: ты — всё для меня. Навсегда. И я всё просрал, и ты меня ненавидишь, и ты счастлива с моим братом. И я обязан уважать твоё желание держаться от тебя подальше.

— Но яне была счастлива, — шепчу я. — Не по-настоящему.

— Я это понимаю. Теперь. — Голос Грейсона срывается. — Как же я хотел бы понять это тогда. Я бы сделал всё иначе.

Господи. Я развалина. Он — тоже. Я вижу это по его лицу, и внутри у меня всё обнажено, ломается под тяжестью всех этих одиноких, растраченных лет. Но я тянусь и очень осторожно беру его за руку.

Он проводит большим пальцем по моим пальцам. В этом прикосновении нет надежды. Только отчаянное, безнадёжное извинение.

— Когда Майкл умер, я говорил себе, что это ничего не меняет. Но где-то глубоко внутри я продолжал надеяться, что, может быть, прошло достаточно времени, чтобы ты меня простила. Или хотя бы впустила обратно в свою жизнь, пусть даже просто как друга. Так что я сдался и отправил тебе то письмо. А потом ты ответила, что узнала о том, что я близнец Майкла, всего три года назад…

Я сжимаю его пальцы. Неудивительно, что его письма были такими извиняющимися.

— Я всегда знал, что он эгоистичный ублюдок, но даже он не мог сделать что-то настолько извращённое. По крайней мере, так я думал. Мне нужно было тебе позвонить, чтобы убедиться. Услышать, как ты сама скажешь мне, что мы никогда не встречались. — Все эмоции уходят из его голоса, словно предательство Майкла выжгло его дотла. — Я, кажется, ударил стену. Пока мы разговаривали.

Я переворачиваю руку, которую держу, и резко вдыхаю. В свете лампы на его костяшках видны бледные синяки. Тот глухой удар. Я думала, он уронил телефон.

— Я знаю, что должен был рассказать тебе всё тогда, — говорит он. — Но мне нужно было увидеть тебя, Мина. Мне казалось, я умру, если не увижу. Как минимум я должен был убедиться, что с тобой всё в порядке. И, если честно, думаю, часть меня надеялась, что, может быть… может быть… — Он отводит взгляд, глаза блестят.

— Может быть? — мягко подсказываю я.

— Ничего. У тебя было полное право отреагировать так, как ты отреагировала. — Он яростно моргает. — В двадцать с небольшим я был уверен, что вчера не существует, но теперь я знаю лучше. Я понимаю, что мы не можем начатьсначала. Я никогда не смогу отменить то, что произошло, или исправить тот факт, что мог поступить с тобой правильно и не поступил. Но мне жаль. Если бы я мог прожить свою жизнь заново, я сделал бы всё совершенно иначе. Я просто ненавижу, что у меня никогдане будет такого шанса.

Я не отвечаю. Я не могу. Правда наваливается, выдавливая из меня весь воздух. Грейсон рассеянно проводит пальцами по коже моей руки, будто в его голове я уже встала и ушла.

Чтобы нарушить тишину, мне требуется весь воздух в лёгких.

— Твои чувства ко мне… они никогда не менялись?

Он поднимает взгляд. Его глаза сверкают, как лезвие ножа, и боль в них такая острая и яркая, что режет и меня. — Никогда.

— Даже сейчас? В смысле, ты вообще меня узнаёшь? Та девушка, в которую ты влюбился, была совсем другим человеком.

— Да, Мина. — Его голос пустой. Содранный до живого. — Я узнаю тебя. Я бы узнал тебя где угодно. Думаю, куда важнее вопрос — узнаёшь ли тыменя?

Я смотрю. По-настоящему смотрю. Раньше не было всех этих острых граней, а теперь в нём есть закалённая, жилистая сила, из-за которой он выглядит гораздо старше того мальчишки из канадской сказочной пещеры.

Но яузнаю его. Я бы узнала его где угодно. Возможно, я узнала его в ту самую секунду, когда взяла трубку.

— Ты теперь другой, — шепчу я. — Но да. Это всё ещё ты.

Его рот изгибается. Я и не подозревала, что улыбки могут быть такими печальными.

— Надеюсь, ты знаешь: я бы полез по фасаду и влез через окно девятнадцатого этажа ради тебя, если бы думал, что это поможет. Единственное, что могло удержать меня от тебя, это… ну, ты сама. Что, полагаю, Майкл и понял.

У меня сжимается горло. — Полагаю, да.

Мы сидим в тишине. Я обдумываю всё, что он сказал, пока не понимаю точный масштаб и форму предательства Майкла. Оно захватывает дух своей грандиозностью. Мой муж сломал нас. Украл у насгоды. Незаметно присвоил меня себе. И Грейсон прав — Майклудерживал меня. Как питомца. Или как ангела на плече, того, кого он посадил в клетку из