шевелится. Хвоя хрустит под ногами, посылая в ноздри всплески зелёного запаха.

На поляне я ставлю фонарь и ложусь на спину в холодный мох, устремляя взгляд к небу. Звёзды подмигивают сквозь вздыхающие ветви, словно доброжелательные, всезнающие глаза.

Мы видим тебя, — будто говорят они. — Ты не одна.

Я лежу, чувствуя себя чужой в собственном теле. Ничто не было таким, каким я думала. Моя жизнь, мой брак… Четырнадцать лет воспоминаний пытаются перестроиться. Каждый снимок теперь выглядит иначе, его углы слегка чужие, как лицо давнего друга, которого встречаешь после долгой разлуки и вдруг понимаешь, что он изменился.

Когда-то, тысячу лет назад, рука Майкла обхватила мою, не дала выйти из машины. Только это был вовсе не Майкл. Это былГрейсон. Грейсон, с блеснувшим на коже кулоном. Его запахом я хотела захлебнуться. Его секретами, рассказанными без колебаний. Он был тем, кто спас меня в доме Патрика.

Майкл появился позже.

Теперь я думаю о нём в нашей квартире в Сиэтле — избитом, в крови, и о его эгоистичном согласии, когда я попросила остаться. О лжи, спрятанной за стеной молчания. О секретах, о шрамах, которые он оставил.

Из меня вырывается отчаянный смешок. Боже, сколько лет я мечтала, чтобы он не закрывался при первом же признаке эмоций? Чтобы приглашал меня чувствовать, а не отправлял на пробежку?

А теперь кто-то просит меня сделать именно это, и я не могу. Потому что, в конце концов, они оба лгали. Оба разбили мне сердце. А некоторые вещи, однажды разбитые, уже нельзя склеить.

Очевидно, Майкл знал это даже лучше меня, потому что когда-то, когда женщина, которую он любил, умерла по его вине, он выстроил стены и остался за ними. Окружил себя тем, что казалось самым безопасным: порядком. Рутиной. А потом появилась я и предложила помочь ему охранять границы коробки, в которую он сам себя загнал.

Конечно, он сказал «да».

Хрустит ветка. Я резко поднимаю голову. Мгновение — тишина, потом что-то шевелится в подлеске. Что-то большое.

Я вскакиваю и поднимаю фонарь. Только не тот же чёртов медведь, пожалуйста.

Но из сумеречного свода леса выходит растрёпанный Грейсон.

— Мина? Какого чёрта ты тут делаешь?

Я опускаю фонарь, пульс утихает, хотя, возможно, медведь был бы предпочтительнее.

— Я? Аты что здесь делаешь? Ты пошёл за мной?

— Тебя не было, — говорит он, защищаясь, с призрачным выражением лица. — И я…

Я жду, но он не продолжает, только сглатывает и отводит взгляд, будто не в силах встретиться со мной глазами, хотя прошлой ночью ни разу не отвернулся.

— И ты? — подталкиваю я.

Он снова глотает.

— Мне приснился сон. Что ты… исчезла. Навсегда. А потом я проснулся, а тебя нет, и… — Он смотрит вдаль. — Мне просто нужно было увидеть тебя. Убедиться, что с тобой всё в порядке.

Я ищу слова. Нам нужно поговорить. Очевидно. Но я не знаю, что, чёрт возьми, должна сказать. Уйти до того, как он проснулся, было уже достаточно ясным сообщением.

— Просто вернись со мной, — говорит он. — Пожалуйста? В сумерках здесь опасно. Если только ты не хочешь снова наткнуться на ту медведицу.

Ладно, возможно, он прав. Я оглядываюсь — вокруг лишь деревья и ещё деревья, а над головой клочок бархатного неба. Утонув в мыслях, я не обращала внимания на дорогу.

— Ладно. Но мы заблудились.

— Не совсем. — Грейсон поворачивается кругом, изучая лес, звёзды, землю. Он всё ещё не смотрит на меня. По напряжению его плеч я понимаю, что он не хочет.

Наконец, он указывает рукой. — Нам туда.

— Откуда ты знаешь?

Он бросает на меня взгляд.

Я сжимаю губы. Ну да. Он учил меня ориентироваться. Не Майкл.

Мы идём. Неудивительно, что Грейсон выводит нас прямо ко двору. Хижина светится в зарождающемся рассвете. На подъездной дорожке его красная… не знаю, что именно… стоит под странным углом, будто он приехал в спешке.

— Спасибо. — Я хватаю его за руку. — За то, что довёл меня домой.

Он отдёргивает руку. На нём футболка, явно надетая впопыхах, и он трёт покрытые мурашками предплечья.

— Ты жезнаешь, что в это время в лесу опасно.

Я вздрагиваю и пытаюсь проглотить стыд.

— Да. Я просто… не знала, что ещё делать. Куда идти. Мне нужно было всё обдумать. В одиночестве.

Он вздыхает и засовывает руки в карманы. — И? Получилось? Обдумала?

Я колеблюсь.

— Не совсем. Но нам всё равно нужно поговорить. Хочешь зайти?

Он бросает взгляд на хижину и тут же отводит его. Я почти вижу, как он представляет беспорядок после нашей ночи у камина.

— Не особо.

— Ладно. — Я шаркаю ногой. — Может, в твоей машине?

— Хорошо, — говорит он.

— Хорошо.

Мы идём к подъездной дорожке. Я ставлю фонарь и сажусь в его гоночную машину. Грейсон сутулится за рулём, мышцы напряжены, взгляд прикован к рулю.

— Механика? — говорю я, безнадёжно пытаясь разрядить обстановку. — Я думала, на таких уже никто не ездит. Выглядит сложно.

Он смотрит на меня так, будто я совершила смертный грех.

— Это вот обэтом ты хочешь поговорить? Серьёзно?

Я замираю. — Нет. Я просто… прости. Просто всё, что я скажу, будет не тем, что ты хочешь услышать.

Он хмыкает. — Да, я так и думал. Ничего.

Когда он не продолжает, я закрываю лицо руками.

— Это не «ничего». Это слишком. Слишком много. Майкл умер, это уже было ужасно. Очень ужасно. А теперь я узнала, что вся моя жизнь — фарс. Что человек, за которого я вышла замуж, по сути был незнакомцем. Манипулятивным ублюдком, к тому же. И человек, которого я на самом деле любила, солгал мне. Ты хоть представляешь, каково это? Насколько это сбивает с толку? Насколькобольно?

Его глаза темнеют.

— Я никогда не хотел причинить тебе боль, Мина. Никогда. Я говорил это вчера.

— Знаешь что? Я тебе верю. Правда. Но это не меняет того факта, что ты всё равно причинил её.

Он замолкает, мысли вращаются за его взглядом.

— И самое безумное, — продолжаю я, — что, несмотря ни на что, я всё равно тебя люблю. Я, мать его, так сильно тебя люблю, что мне больно. — Я пусто смеюсь, не находя более печального способа повторить его слова.

Он быстро моргает.

— Но всё перепуталось, — говорю я. — Искалечилось. Как вилка, вытащенная из измельчителя. Это не… работоспособно.

— Я и не прошу, чтобы работало. — Он кривится. — Я знаю, что поздно. Я знал это вчера. А если бы и не знал, то когда проснулся, а тебя не было… — Он прикусывает остаток фразы.

Я отвожу взгляд. Мы молчим.

— И