До

Это всего лишь ещё один обычный день. Очередной поход за продуктами, зажатый между сдачей одежды на благотворительность и получением химчистки за эту неделю.

Флуоресцентные лампы в магазине тихо потрескивают над головой. Я медленно продвигаюсь в очереди к кассе, а мысли лениво считают время: сколько уйдёт на то, чтобы довезти продукты и вещи из химчистки домой. Ещё нужно успеть отвезти машину в автосервис до закрытия.

Не то чтобы с моим Genesis были проблемы, но утром Майкл вышел за мной в гараж и спросил, давно ли Свен осматривал машину. Мой муж настаивает на регулярных визитах в самый дорогой сервис в Сигроув якобы потому, что только Свен делает «проверку безопасности автомобиля» из 24-х пунктов, которой нет в других местах.

Мне это не особо нравится. Эти визиты всегда оставляют меня без машины на целый день. Но есть и худшие вещи, на которых Майкл мог бы зацикливаться, кроме моей безопасности, так что я подыгрываю ему, хотя и жалею, что он выбрал именно сегодня, чтобы напомнить. У меня на этой неделе срок сдачи статьи — про новую линзу для промывания глаз, которая станет альтернативой стандартной линзе Моргана. Впрочем, я могу отложить её до завтра, если сумею так долго сдерживать своё воодушевление.

Женщина передо мной расплачивается, и я толкаю тележку вперёд. Как всегда, заключаю с собой сделку: если я не посмотрю на стойку с журналами, то после ужина можно будет съесть миску карамельного попкорна.

Я заключаю эту сделку каждый раз. Майклу я никогда не признавалась, но мне требуется немалое усилие, чтобы не пожирать глазами залитые цветом обложки с заголовками вроде «Лучшие карибские острова, где можно потеряться» или «Куда поехать: месяц за месяцем».

Сегодня это даётся труднее обычного. Я вкатываю тележку в проход, выкладываю продукты на ленту, а журналы словно прожигают мне спину горячим взглядом.

Я ставлю галлон молока и пытаюсь решить, что приготовить на ужин. Вместо этого начинаю размышлять, кто вообще придумывает эти заголовки. Воображение рисует женщину в номере французского отеля, выходящую на балкон с чашкой кофе, под щебет птиц.

Что, конечно, глупо. Писать о путешествиях не может быть настолько гламурно. На самом деле у этих людей, наверное, жизнь состоит из потерянного багажа и задержанных рейсов, солнечных ожогов на всё тело и забытых в автобусах дорогих сердцу вещах.

Я перекладываю упаковку органической клубники. Мне стоит радоваться, что я так и не поехала в Грецию. Я ненавижу солнечные ожоги. Лучше уж работа в «Ежемесячнике медицинских устройств», которую можно делать, не выходя из гостиной.

Продукты заканчиваются, и всё моё внимание сосредотачивается на ленте. Ж-ж-ж, стоп. Ж-ж-ж, стоп. Кассир с подчёркнутым безразличием пробивает товары.

Да ради бога. Кого я обманываю? Я поворачиваюсь к стойке с журналами.

Жар ударяет в грудь, будто кто-то врезал мне по лёгким раскалённым кулаком. Мне требуется секунд пять, чтобы понять почему. Я уставляюсь на выставленный номерNational Geographic с открытым ртом.

Что мой муж делает на обложке — весь в снегу и с фальшивым шрамом на брови? И почему он выглядит так… так…

Тишину прорезает высокий звук. Через мгновение я понимаю, что он исходит от меня. Я захлопываю рот и хватаю журнал. Внизу тянутся чёткие жёлтые буквы.

«Грейсон Дрейк бросает вызов смерти на Эвересте».

У меня дрожат руки, страницы шелестят. Что? Что?!

Сколько ни смотрю, заголовок не меняется. И, наконец, до меня доходит: это вовсе не мой муж.

Это его брат.

Идентичный близнец, судя по всему.

Кровь гудит в ушах. Я сворачиваю журнал и проталкиваюсь мимо тележки. Рубашка цепляется за стойку со сладостями, коробка жвачки падает на плитку, но я не останавливаюсь. Кассир кричит мне вслед. Я оборачиваюсь лишь затем, чтобы вытащить из сумки двадцатку и бросить её на прилавок, оставив продукты.

В машине я швыряю журнал на пассажирское сиденье. Рёв двигателя усиливает ураган в моей голове. Каждый раз, когда я бросаю взгляд в сторону, знакомое лицо чужака смотрит на меня в ответ. И каждый раз это буквально выворачивает меня наизнанку.

Я сильнее вдавливаю педаль газа. Я не понимаю жестокости своей реакции. Но она именно такая, жестокая. Этот аквамариновый взгляд выворачивает меня, вытягивая каждый нерв наружу.

Дождь хлещет по лобовому стеклу. Боже, я никогда не представляла человека, который перевернул нашу жизнь. Я думала, что это будет та же стоическая маска Майкла на другом лице. Но у Грейсона черты те же, а вот открытая боль в глазах? Этот умоляющий взгляд?

Совсем другой.

Дома я врываюсь по лестнице и в кабинет Майкла. Он дёргается за столом, на лице вспыхивает удивление.

— Мина, что ты...

— Что это, чёрт возьми?! — Я размахиваю журналом.

Он замирает. Его взгляд скользит сNational Geographic на меня и обратно. В тишине дождь царапает стёкла.

Я подсовываю журнал ближе, будто он не понимает, что видит.

— Тебе ни разу не пришло в голову сказать мне, что твой брат — твой идентичный близнец?

Он смотрит на меня, непроницаемо. А моё сердце тем временем пытается выбраться из груди по горлу.

— Нет, — наконец говорит он. — Это не имеет значения.

Я трясу журнал. Конечно, имеет. Это имееттакое значение, что мне трудно дышать. Я просто… не могу подобрать слова, чтобы объяснить почему.

— Зачем ты вообще стал это скрывать?

— Я не скрывал, — говорит он. — Я просто не упоминал. А зачем?

Я стою неподвижно, сражаясь молча с яростью, обжигающей горло.

Майкл вздыхает и кладёт карандаш. — Что ты хочешь, чтобы я сказал?

— Я не знаю, — срываюсь я. — Например, правду?

— Ты знаешь правду. Я не говорил, что он мой близнец, потому что это неважно. То, как выглядит мой брат, никак не влияет на нашу жизнь.

Всё моё тело дрожит. Я пытаюсь найти изъян в этой логике, и с треском проваливаюсь.

— Мина. — Майкл смотрит на меня ровно. Он полностью владеет собой. Как всегда. До невозможностисобранный. — Почему ты так расстроена?

— Потому что… — Голос ломается. — Всё это время где-то в мире ходил ещё один ты? Это так… неправильно. Я должна была догадаться.

— Он не «ещё один я». Совсем нет. Он совершенно на меня не похож.

В его голосе появляется запинка, намёк на какую-то бездну под выверенными словами, и я цепляюсь за это.

— Правда? И чем же он так отличается? Почему о нём даже говорить не стоит?

Проходят тяжёлые секунды. Я задерживаю дыхание, понимая, что опасно