близко подхожу к границам, которые мы договорились не пересекать десять лет назад. Но отпустить это я не могу.

— Я не хочу об этом говорить, — тихо говорит он.

— Ты никогда не хочешь, — огрызаюсь я. — Ты вообще никогда не хочешь говорить. Ни о чём настоящем.

Его ресницы едва заметно дрогнули.

— Ангел. Почему бы тебе не подойти сюда?

— Нет, — отрезаю я, уже зная, чем это закончится, если я пересеку комнату. Если он думает, что может просто трахнуть меня до покорности, он… возможно, прав. Поэтому я заставляю ноги прирасти к полу. — Не делай так. Не отвлекай меня этим.

Майкл ждёт, но, когда я не двигаюсь, шумно выдыхает и проводит ладонями по брюкам.

— Хорошо. Ты правда хочешь знать, какой Грейсон? Он… эгоистичный. Импульсивный. Жестокий. Не из тех, кого ты хотела бы видеть рядом. Вот.

— Но он не может быть совсем плохим. Ты же когда-то его любил.

Майкл издаёт неопределённый звук.

— Да. Когда был ребёнком. Потому что не знал лучше.

Я жду продолжения, но мой муж никогда не говорит больше, чем необходимо. Он снова становится непроницаемым, запирая меня снаружи своей внутренней бури. И всё же, если прищуриться, я вижу отблеск той же глубины, что заметила в тот день в Сиэтле, мир боли, наваленный за его глазами.

Не в первый раз — и даже не в сотый — я проклинаю Грейсона Дрейка. Если бы только Майкл позволил мне бытьрядом.

— Я знаю, что согласилась не говорить о нём, — говорю тише. — Но, кажется, мне нужно понять, что между вами произошло.

Ещё одна долгая пауза. Он упирается руками в колени.

— Хорошо. Я расскажу. Один раз. И больше никогда. И пообещай мне, Мина, что ты не будешь его искать. Ему нет места в нашей жизни. Всё, что он умеет, это брать. И он уже забрал у меня больше, чем достаточно.

— Хорошо, — медленно говорю я.

— Пообещай, — повторяет он. — Что не будешь с ним связываться.

Я хмурюсь. Мне бы такое даже в голову не пришло.

— Обещаю.

Майкл выдыхает и трёт лоб.

— Ладно. Дело в том, что мой брат — ублюдок. Он всегда им был. Мне просто потребовалось много времени, чтобы это понять.

Я опускаю журнал. Теперь, когда он согласился говорить, мне почти хочется его остановить, и усилие, которого это стоит, пугает. У линии роста волос выступает пот, кадык дёргается.

— Когда мы были детьми, — выдавливает он, — Грейсон… забирал всё себе. Всё внимание. Всё время родителей. Что было особенно обидно, потому что он постоянно попадал в неприятности, нарушал правила. А я делал всё как надо и меня игнорировали. Даже в школе его любили больше. Он всегда был популярным, хотя половину времени проводил на отработках.

Я сглатываю. Звук тонет в шуме дождя.

— Он всегда был в центре внимания, — голос Майкла грубеет. — Приглашал на свидания девушек, которые нравились мне. Забирал весь воздух в комнате. Брал мою долювсего. Но я всё равно его любил. Он был моим братом. Поэтому я прощал. Снова и снова.

— Это, должно быть, было тяжело, — шепчу я.

— Было. А после того последнего раза… — Майкл замолкает, оглядывается. Его тон становится жёстким, деловым. — Ну, посмотри, что у меня есть сейчас. Деньги. Успех. Стабильность. Ты. В итоге я выиграл.

Я хмурюсь. Это не соревнование, но он продолжает, не давая мне возразить.

— Сиэтл был просто днём, когда мне надоело. Я, наконец, сказал ему, что он больше не будет у меня ничего забирать, что я ставлю себя на первое место. Он этого не вынес. И… — Майкл снова отводит взгляд, будто ищет путь к отступлению. — В общем. Вот и всё.

— И это всё?

— Всё.

Я колеблюсь. Это туманное объяснение совершенно не объясняет, почему Майкл так резко изменился в тот день. Но это куда больше, чем я обычно получаю.

И всё же журнал тянет руку, как стокилограммовая гиря. Я смотрю на обложку — умоляющие глаза безмолвно просят меня о чём-то. Потом на мужа. Его лоб уже разгладился. Он снова заперся, выбросил ключ.

Я снова смотрю на журнал. Потом на Майкла.

Первобытная мешанина чувств внутри бурлит, и из неё вырывается наполовину сформированное подозрение. Оно настолько уродливо и жутко, что мне трудно даже признать его словами, и всё же…

— Ты бы сказал мне, правда? — Впервые я добиваюсь той же намеренной спокойности, которой он так мастерски пользуется. Хотя внутри я вовсе не спокойна. — Если бы между вами была какая-то… путаница? Если бы что-то перепуталось?

Он хмурится. — Ангел? Очём ты меня спрашиваешь?

Коренные зубы сжимаются. Что, чёрт возьми, яспрашиваю? Неужели я настолько отчаянно хочу разгадать тайну той недели на Гавайях, что придумываю теории заговора из воздуха?

Майкл смотрит на меня с беспокойством. Когда я молчу, он отходит от стола и подходит ближе, поднимая моё лицо за подбородок.

— Ты хорошо себя чувствуешь? — Он прижимает ладонь к моему лбу. — Ты не заболеваешь? Вэтом всё дело?

— Я… — Я поднимаю взгляд и смотрю в те же глаза, в которые смотрела в день нашей свадьбы. Муж глядит на меня с ровным, невозмутимым спокойствием безветренного моря.

И вдруг весь внутренний хаос схлопывается в низкий, красный пульс стыда. Что со мной не так? Он никогда не лгал. Никогда не предавал меня, никогда не возвращался домой с запахом чужих духов или помадой на воротнике. Нет, он построил для меня этот дворец и построил бы ещё один, если бы я попросила. Он водил меня по ресторанам, обеспечивал всем. На Гавайях он исполнил мои мечты, и когда-нибудь сделает это снова.

Я запираю свои смутные обвинения в сейф, захлопываю крышку, вешаю замок и заталкиваю всё это глубоко-глубоко туда, где им место.

— Прости, — заикаюсь я. — Я… не знаю, что на меня нашло. Я не должна была так срываться.

— Всё в порядке. — Он целует меня в лоб и обнимает. — Ты увидела человека, который выглядел как я, но им не был. Это шокировало бы любого. Почему бы нам не отвлечься и не сходить поужинать? В «Валенти», например. У тебя будет повод надеть то красное платье, что я подарил тебе на прошлой неделе, и мы закажем лобстерный биск, который ты так любишь.

Я колеблюсь. — Ты же ненавидишь лобстерный биск.

— Да. Но я люблю тебя.

Последние искры моего внутреннего огня гаснут. Я прижимаюсь к его плечу, уже представляя нас за нашим обычным столиком с льняной скатертью в углу зала, с видом на море, окрашенное закатом в розовый.

— Выйдем около семи? — говорит