моему убеждению, – это вообще некие системы действий, направленные на увеличение свободы человека, как вектор всемирной истории. Напротив, революционные реформы в социалистической упаковке ведут к порабощению людей и общества, к его феодализации. Упрощение общества, сведение всех стимулов к страху и всех политических механизмов к деспотии. Унификация общества и уменьшение человеческой свободы при непомерном росте чиновничьих амбиций от имени государства.

Борьба государства с обществом временно закончилась победой государства, но такая победа, к счастью, никогда не бывает полной и окончательной. Общество и его естественная, частная, потаенная жизнь (например, семья) всегда находит для себя даже под толстым слоем льда какую-то свою, неподвластную диктату полынью, свежий и чистый ключ, иначе тоталитарный режим был бы последним и высшим достижением социального развития.

Но такой путь дает иногда кратковременные дивиденды. За счет полного обнищания и разорения народа, крестьянства в первую очередь, удалось создать пояс городов-заводов, запустить огнедышащий конвейер вооружений, который и сейчас пожирает силы и соки общества.

Рывок по нехоженым путям истории дивиденды давал недолго. Потерявшая силы, сложную многообразную социальную структуру, страна быстро устала. Послесталинская эпоха была последним героическим этапом нового общества. Хрущев попытался подстегнуть страну энтузиазмом нового поколения, вместо страха предложив романтику неосвоенных дорог и пионерского порыва. Пионеры 1950–1960‑х годов действительно сделали очень многое.

Ведь Россия – новая страна, НОВЫЙ СВЕТ, гораздо более новый, чем Америка, 500 лет мечом и крестом осваиваемая европейцами. Южная – вотчина Испании и Португалии, Северная – объект британской и вообще североевропейской колонизации. Россия свой Новый Свет, свою ЕВРАЗИЮ осваивала и осваивает до сих пор практически одна. В этом смысле Россия – TERRA INCOGNITA. Не столько история, сколько география. Россия – это новая планета с огромными возможностями для предприимчивого человека, и она еще скажет свое слово в 3‑м тысячелетии. В Европе – толстый культурный слой; а у нас «не тронуты» ни плугом, ни топором пространства. У нас важнейшими политическими и геостратегическими факторами всегда были климат, бездорожье, тайга и тундра. Достойны восхищения тот могучий дух, такая, по выражению Л. Н. Гумилева, пассионарность, которые вели русских первопроходцев на север и на восток, через всю Сибирь и Камчатку, которые перехлестнули даже через океан – в Америку.

Но в стране не было свободного и мобильного населения, да и технологический уровень той поры был недостаточен для строительства цивилизации в Сибири и на Русском Севере.

В 70‑х годах прошлого века была допущена, на мой взгляд, стратегическая ошибка. Россия двинула свой цивилизационный потенциал на юг, в Туркестан, вместо того чтобы сосредоточиться на освоении Сибири и тихоокеанского Приморья. А на экспансию во все стороны сил, конечно, не хватило. Вместе с Туркестаном Россия приобрела сложнейшие центральноазиатские проблемы и трудносовместимую культуру… Большевики усугубили прежние ошибки; в результате республики советской Средней Азии требовали все больше и больше из союзного бюджета (читай – за счет России). Потребовали и воду сибирских рек, а вместе с водой – астрономические централизованные инвестиции. Тревожные демографические тенденции, быстрорастущее население, хищное своекорыстие местных элит делали ситуацию тупиковой даже в среднесрочной перспективе.

Страна молода. Новосибирску 100 лет, Владивостоку чуть больше. Десятки и сотни крупнейших городов Сибири и Дальнего Востока насчитывают по 50–30 лет. Транссибирская железная дорога начала нашего века стала памятником героической эпохе освоения.

Тоталитарное государство положило начало Воркуте и Комсомольску, Норильску и Братску насилием и лагерями, чудовищной эксплуатацией человеческого и природного потенциала. Но уже не было в состоянии справиться с глобальной исторической задачей – построить цивилизацию на этой гигантской части земного шара. Это способны сделать только свободные люди и свободная страна, живущая в мировом сообществе. Только новое поколение на новой основе вдохнет жизнь в наш тихоокеанский берег, создаст там новую инвестиционную, индустриальную, информационную жизненную среду, введет Россию в тихоокеанский клуб XXI века.

Поколение 1950–1960‑х годов создало атомную и космическую промышленность, построило и основу сырьевого комплекса Сибири и Дальнего Востока, освоило целину. Но предыдущее поколение брали страхом и принуждением, нынешнее – обманом. Страна не стала богаче, а жизнь людей в тысячах новостроек полнее и лучше. Разоренное село тяжелым грузом легло на плечи государству. Миллионы тонн зерна мы стали покупать ежегодно.

К началу 1960‑х годов стало ясно, что потенциал пути государственной плановой экономики как способа роста и мотора в соревновании систем подходит к концу. Мы с каждым годом, сначала медленно, потом все быстрее и быстрее и неотвратимее, начали отставать. Тридцать лет разговоров о соединении достижений научно-технической революции с практикой ничего не дали. В 1960‑х, 1970‑х годах база нашей экономики принципиально не отличалась от базы других развитых стран. Но они провели, пусть болезненно, структурную перестройку хозяйства, перевооружили ведущие отрасли, вывели многие энергоемкие и материалоемкие предприятия в другие страны – а мы продолжали накачивать прохудившиеся колеса государственной экономики. С каждым годом под аккомпанемент разговоров о науке, которая «становится непосредственной производительной силой», увеличивалось отставание и зависимость от мира, противником и могильщиком которого мы себя самонадеянно провозгласили.

К началу 1990‑х годов решительные реформы стали насущно необходимыми. Тогда еще их можно было провести в гораздо более благоприятных общественных и экономических условиях. Но КПСС была не способна провести реформы, уничтожавшие ее власть и влияние в обществе, – в этом смысл тогдашнего вязкого политического безвременья. Верховный Совет СССР был не способен одобрить реформы, означавшие начало экономического, а не политического сотрудничества республик, уничтожавшие основу Союза ССР. Слишком много было (и остается) партнеров, не заинтересованных в экономическом, то есть эквивалентном, обмене, а заинтересованных в прямом дотировании со стороны России, паразитировании на ней.

Понадобилось провозглашение 12 июня 1990 года российского суверенитета, 12 июня 1991 года – выборов первого президента России, понадобилась победа над гэкачепистами, смятение и разброд в стане тогда еще всесильной власти, чтобы президент Ельцин и его команда могли начать реформы. Понадобилось начало самостоятельного существования Российской Федерации. Только тогда реформы стали возможными, но отнюдь не гарантированными. Слишком большие интересы задеты, слишком много богатых и влиятельных людей, не заинтересованных в выходе страны на нормальный путь развития.

Мы – сторонники минимального государства и максимальной самостоятельности хозяйствующих субъектов. Рынок для нас, разумеется, никогда не был самоцелью, и панацеей мы его не считаем. Есть множество стран с рыночной и совершенно жалкой экономикой. Процветание в этом мире скорее исключение, чем правило. Наша цель – сформировать высокоэффективную, динамично развивающуюся, работающую на человека российскую экономику. А все остальное – это средства, которые удачно или неудачно используются для достижения этой цели.

Когда мы пришли в конце 1991 года, самое большое потрясение, которое я испытал, было от внезапного понимания отсутствия какого бы то ни было управления ведущими отраслями, всей экономикой. Было ощущение, что самолет летит, а экипаж тихонько выпрыгнул на парашютах… Предстоял не только полет и мягкая посадка, предстоял резкий переход в совершенно иное измерение – к строительству нового государства, к строительству России (ведь российские структуры никогда не управляли своей экономикой, это делали за них «союзные органы»). Нужно было начинать строить Россию, страну, у которой не было ни границ, ни армии, ни таможни, ни Внешэкономбанка, ни четкого и определенного понятия гражданства, ни системы внешнеэкономического регулирования…

И тогда, в 1992‑м, и теперь, в 1994‑м, требуют государственной помощи отраслям, предприятиям, угрожают лавинообразным ростом банкротств и «непредставимыми социальными последствиями». Мы дрогнули в середине 1992 года, не выдержали колоссального политического давления, попытались сгладить остроту кризиса, сделать процесс более мягким за счет умеренной накачки денег в экономику, за счет управляемой высокой инфляции. Этот путь очень опасный, и прежде всего тем, что к высокой инфляции и даровым деньгам, к помощи, как сидению на игле, привыкает экономика, привыкают предприятия, они не напрягают все свои резервы для выздоровления, они все еще надеются на целительную силу государства. Но государство, если оно не мошенник, должно наконец признать, что у него