Оценки «взрывных реформ», которые, по мнению многих оппонентов, сразу давали осязаемые результаты, часто не учитывают всю сложность процессов, сопровождавших или сопровождающих эти реформы. (Упомянем некоторые. – Прим. составителя.)

Рузвельтовский новый курс, провозглашенный в 1933 году. Напомню, что в 1937–1938 годах восстановление американской экономики сменилось новым падением, что в 1938 году уровень валового внутреннего продукта (ВВП) был существенно (на 12%) ниже, чем в 1929 году, что только военные заказы, связанные со Второй мировой войной, существенно переломили тенденцию. И учтите, все эти годы титанических усилий ушли не на коренную, революционного типа перестройку экономики, а на более точную ее настройку.

Еще один миф – чудесное возрождение послевоенной Японии якобы благодаря коллективизму и планированию. На самом деле в Японии была проведена очень жесткая стабилизационная политика – приблизительно то, что мы называем сейчас «шоковой терапией». Причем реформы, которые шли под диктат оккупационных властей, оказались отнюдь не легки для народа и вовсе не так быстро дали результаты, как представляется. В 1953–1954 годах все авторы, писавшие про Японию, были полны глубокого пессимизма по поводу перспектив японской экономики. Они считали, что Япония никогда уже не поднимется, на всю жизнь останется нахлебницей Запада. Лишь в 1956 году японцы достигли довоенного уровня душевого ВВП. И только в начале 1960‑х годов отношение к Японии радикально меняется – всем становится понятно, что это быстрорастущая страна с огромной перспективой. Я хотел бы, чтобы мои оппоненты самостоятельно посчитали, сколько лет для этого понадобилось японцам.

«Экономическое чудо» послевоенной Германии. В России издано много книг о «немецком чуде» и о его творце Эрхарде. Но почитайте, что писали о Людвиге Эрхарде и немецких реформах социал-демократические оппоненты в то время. Например: «Все положения и теория, которые нам преподносил федеральный министр народного хозяйства (Эрхард. – Е.Г.), окончательно потерпели крах. Вся его политика кончилась провалом». Или: «Эта экономическая политика катастрофична». И только к 1956 году оппозиция стала высказываться, как вспоминал Эрхард, несколько более примирительно.

Чили при Аугусто Пиночете. Приведу лишь несколько фактов, которые желательно знать всем, кто на уровне общих знаний интересуется экономическими реформами. Экономика Чили во время социалистического эксперимента была деформирована гораздо слабее, чем в России. При Альенде там действительно был устроен эксперимент с накачкой денег, попыткой заморозить цены, провести национализацию. Но все же это было попыткой и длилось недолго. В 1973 году последовал военный переворот, цены разморозили и, как и у нас, прилавки наполнились продуктами. То есть первые результаты были получены сразу. А вот дальше все было очень непросто. Примерно три года – и это при условиях авторитарного режима, сильной экономической команды и более благоприятной структуры хозяйства – ушло на то, чтобы снизить уровень инфляции. Начавшийся в самом конце 1970‑х годов экономический рост оказался неустойчивым, сменился падением на фоне мирового финансового кризиса. Только с 1983 года, через 10 лет после начала реформ, в Чили восстанавливается устойчивый экономический рост, и лишь к 1986 году по объему ВВП на душу населения эта страна выходит на уровень 1971 года.

Конечно, потом, когда за этим следует десятилетие динамичного роста, самого высокого в Латинской Америке, разговоры о «чилийском чуде», которое произошло быстро и просто, становятся обыденным элементом легкого чтива и, видимо, оттуда переходят в аргументы многих маститых политологов.

Особо следует остановиться на Китае. Эта тема, пожалуй, величайшее недоразумение во всем спектре обсуждаемых альтернатив. К 1978 году, когда Китай начал серьезно менять траекторию своего развития, по производству валового внутреннего продукта на душу населения, по доле населения, занятого в сельском хозяйстве, и многим другим структурным показателям эта страна очень напоминала Россию 1929 года. В Китае была огромная избыточная занятость в примитивном сельском хозяйстве, где сотни миллионов людей пребывали на грани голода, никаких социальных гарантий для подавляющего большинства населения не было, как, впрочем, нет и сейчас.

Китай тоже пытался наращивать экспорт нефти, решать проблемы аграрного сектора на основе импорта продовольствия. В конце концов стало ясно, что дальше по социалистическому пути идти невозможно. При очень низком уровне индустриального развития Китай получил возможность формировать свой новый частный индустриальный сектор не на месте старого госсектора, а рядом – и это очень важное отличие от ситуации в России.

Первое, что там затронуло подавляющее большинство населения, – это шоковая аграрная реформа, деколлективизация. Ее значение для Китая сопоставимо с тем не состоявшимся в нашей стране событием, как если бы Сталин распустил колхозы сразу после войны. Причем процесс шел отнюдь не по гениальному замыслу Дэн Сяопина. Если посмотреть китайские документы, то можно узнать, что коммунистическое руководство сначала пыталось сдерживать развитие подворного подряда, ограничить его применение территорией отсталых районов. Но движение к подворному подряду в крестьянской стране вспыхнуло, как пламя, и остановить его было невозможно. В 1980 году коммуны были распущены повсеместно, хотя это совершенно не вытекало ни из каких принятых документов.

Кстати, Зюганов, тоже хвалящий «китайский путь», мог бы взять на вооружение хотя бы этот первый этап китайских реформ.

Когда совершился радикальный перелом в деревне, у китайцев появилась возможность использовать огромный высвобождающийся потенциал для того, чтобы создавать мелкую и среднюю, частную и получастную промышленность, ориентированную на внешний рынок. Например, «половодье» пуховых курток, с которым знакомы россияне, как раз оттуда, из китайской деревни. Можно себе представить, какое оживление внесло это раскрепощение в ужасающе бедные аграрные регионы страны. Так был получен первый прирост производства. Да, в Китае долго оставался госсектор с 18% населения, занятого в нем, – что в 1979‑м, что в середине 1990‑х. Явно неэффективный, он потреблял огромную долю кредитных ресурсов – до 75–80%. Но так как он был островком (это же не огромный советский индустриализованный материк с беспрецедентным по масштабам военно-промышленным комплексом), то его можно было довольно долго поддерживать за счет ресурсов, которые высвобождали новое сельское хозяйство и возникший частный сектор.

Вывод из китайского опыта таков: индустриализация может идти по разным направлениям. Когда сейчас восхищаются высокими темпами китайской индустриализации, следует напомнить: на том же уровне развития – в первые пятилетки – темпы индустриализации и роста ВВП у нас были сопоставимы с китайскими. Другое дело, что тогда в СССР формировалась уродливая индустриальная структура, которая раньше или позже должна была потянуть страну вниз, а в Китае рождался ориентированный на рынок, интегрированный в мировую экономику частный сектор.

Поэтому своим коммунистическим оппонентам я посоветовал бы задаться простым вопросом: почему ни Сталин, ни все последующие коммунистические правители, кстати имевшие неограниченную власть, не пошли в свое время путем, который теперь называют китайским и который ими превозносится.

Можно обсуждать, была ли у Сталина альтернатива типа китайской в 1929 или 1945 году. Можно ли было еще успеть сесть на этот уходящий поезд эффективной экономики в самом конце 1950‑х, когда доля занятых в сельском хозяйстве России составляла 50%. Но всерьез рекомендовать России стратегию китайских реформ даже применительно к началу горбачевского периода – к 1985 году – могут только несерьезные экономисты и политики.

Я очень желаю китайскому руководству и китайскому народу пройти следующий этап реформ без потрясений, но опасаюсь, что все самые серьезные неприятности у этой страны впереди. В Китае понимают потенциальные риски и потому решили сбросить с госбюджета индустриальных монстров, которых так долго удавалось кормить за счет частного сектора. Дальше продолжать ту же гибельную политику стало просто невозможно.

– Валовый внутренний продукт в России сегодня ниже, чем валовый внутренний продукт в РСФСР, примерно на 30%. Промышленное производство упало более чем вполовину. А количество семей, имеющих машины, за это время увеличилось вдвое. Может это вместе быть