мораль, присвоивших себе право судить и убивать, – она была нравственной основой будущего переворота. Именно это объясняет, почему общество с ужасом не отшатнулось на следующий день после того, как подул Октябрь ветрами – уже при «социализме». Горький в «Несвоевременных мыслях», Зинаида Гиппиус в «Петербургских дневниках» хорошо показали прежде всего эрозию общественной нравственности, страшный рост вседозволенности, из которой и выросло чудовище тоталитаризма.

Н. А. Бердяев замечал: «При полной распущенности личности разрушается и хозяйство. Революции неблагоприятны для хозяйства. <…> Все опыты социальных революций уничтожают свободу лица в хозяйственной жизни»787.

Интеллигенция, и особенно литературный авангард, несет свою долю исторической вины, как несет ее автор «Левого марша».

Но сейчас речь о другом. Понять прошлое, чтобы неизбежные новые ошибки не делать по старым рецептам тщеславия, амбиций, групповщины, безответственной хлесткой фразы.

Интеллигенция, «культурное общество» расколото, находится в глубоком кризисе идей и целей. Одни больны социализмом, другие, переболев, уходят в поиски религиозных и иных духовных сущностей. Корни кризиса в том отсроченном, не принятом обществом историческом решении. В стрессе, во внутреннем стрессе, сопутствующем выбору. От нерешенности ключевых вопросов бытия, над которыми и в голову не придет мучиться обывателям в других странах. Не то в России. Пограничность, непроясненность: Восток или Запад? Европа или Азия? В чем задача России? Двухсотлетний спор славянофилов и западников, консерваторов и радикалов не кончился. Он и не может кончиться, потому что на все эти вопросы нет и не может быть последних ответов. Русская философия начала века пыталась эти ответы найти.

Бердяев с тоской писал, что «духовная жизнь человека попала в рабство к жизни материальной». С. Н. Булгаков создал целую религиозную «философию хозяйства».

Надо сказать, он считал, что социализм в такой же мере требует аскетического регулирования жизни, как и частная собственность, что «плен души у богатства и собственности равно опасен». Он разрабатывал понимание хозяйства как явления духовной жизни, как «творчества, дающего основание свободе».

Сегодня этими подходами интересуются теоретики новейшего менеджмента.

Я думаю, что сегодняшнее неустройство в нашем обществе, глубокая пропасть между разными позициями, которые могут занимать люди одной социальной страты, отражает не столько борьбу социальных интересов, экономических или философских принципов, сколько никогда не прекращавшееся нравственное противостояние разных путей человеческой самореализации на земле.

Социалистические опыты показали, что экспериментаторы готовы платить ЛЮБУЮ цену за само право их проводить (успеха не было ни в России, ни в Кампучии). Добро и зло, аскетическое или потребительски-ненасытное отношение к хозяйственному процессу, стяжательство и жадность, нищета и духовное богатство, чувство греха и вины – эти понятия из категории вечных, и о них, надеюсь, всегда будут думать россияне.

Моральные проблемы особенно мучают общество, когда оно находится не в высшей точке своего морального здоровья. Есть ложные ценности, за расставание с которыми дорого приходится платить. Бердяев видел тупиковость идеологии равенства: «Не неравенство создает нужду, а нужда создает неравенство как спасительное приспособление, как выход, предотвращающий хозяйственное и культурное понижение и гибель. <…> Неравенство есть условие всякого творческого процесса, всякой созидательной инициативы»788.

Экономика и экономизм, в том числе так ненавистный многим монетаризм, не претендуют на решение мучительнейших философских и моральных проблем. Они как результат нашего развития, как наследие и расплата стояли и будут стоять перед обществом.

Но я убежден, что только построенное на честных, нелицемерных основаниях общество, следующее разумному закону и уважающее закон, даст надежду и на исправление нравов. Это задача двуединая – мы не сможем стабилизировать общество, не стабилизировав экономику. А этого не произойдет, если не стабилизируется человек в доброжелательном отношении к чужой (не моей) собственности, к чужой жизни и достоинству. В смутные, переходные времена нет недостатка в мрачных прогнозах и страшных прорицаниях. Их было много в начале века, много и в конце. Но было бы ни с чем не сообразно – ни с теорией, ни с практикой, – если бы 75 лет большевистского эксперимента принесли другой результат.

То, что мы имеем, – мы имеем благодаря этому режиму. Эту экономику, и эту экологию, и это население с нынешним уровнем культуры, нравственности и правового сознания. Откровенно говоря, могло бы быть и хуже.

Забавно, что сейчас коммунисты выступают в роли критиков, будто только вчера прилетели с другой (процветающей) планеты.

Думаю, что в основе российской катастрофы 1917 года и Гражданской войны не реформы и не ошибки в их проведении, а Первая мировая воина и ее гигантская деструктивная роль для России. Мне возразят – отчего же не сорвалась Германия? Отвечу – сорвалась в гитлеровский фашизм. Отчего не сорвались другие европейские страны? Ответ на этот вопрос не может быть простым и коротким… Я для себя объясняю это так.

Россия, в силу многих и сложных причин, – страна догоняющего типа развития, догоняющей экономики. Мы догоняем Европу, догоняем Запад. Впрочем, как заметил П. Б. Струве, внутренние таможенные пошлины в России были отменены еще императрицей Елизаветой, на 40 лет раньше, чем это сделал французский революционный Конвент. В эпоху Французской революции в России уже господствовал принцип свободы промышленности, что удивляло иностранцев.

И все-таки Россия догоняла. В этом нет ничего уникального и обидного – и Япония догоняла, и Германия догоняла, и Италия до сих пор еще не вышла из своих коррупционных проблем, и Франция только после деголлевских реформ последние 20 лет встала на путь социального партнерства, не чреватого взрывом развития. Строительство сложнейшего здания современной экономики, создание гражданского общества, пронизанного сложнейшей системой связей и ответственностей, – дело долгое и трудное. И в Европе классический капитализм в начале XIX века был ужасен – вспомним Диккенса. Строительство общества – это история партнерства и борьбы. Борьбы по правилам и не на уничтожение, иначе погибнет все общество, потому что ни один слой или класс общества не может быть из него без последствий изъят, как думали моралисты XVIII и социалисты начала XIX века, да и даже отец современного либерализма Джон Милль, одно время считавший допустимым поголовное уничтожение людей с доходом больше 500 фунтов в год.

И все-таки, несмотря на все войны и катаклизмы в Европе, современная цивилизация стала возможной потому, что на протяжении десяти веков люди жили в ней оседло, за дедами – внуки, не было переселений народов и степных завоеваний, а была длинная-предлинная традиция передачи состояний, поместий, наделов, укоренения прав земельной собственности, возникновение наследственной земельной собственности, подкрепление его многовековой традицией… Европа – это место обитания оседлых людей. Из их трудов вырос тот неиссякаемый поток инноваций, больших и малых нововведений, создавших основу цивилизации, обеспечивших Европе гигантский даже в мировом масштабе всплеск материальной и духовной культуры со второй половины нашего тысячелетия. Эту культурную почву Европы ощущаешь физически, как материальный факт, прогуливаясь по какому-нибудь германскому или английскому университетскому городку. Эту почву не сдирали бульдозерами, ее не переворачивали дерном вниз… Ее на корзинах носили из поколения в поколение.

Удивительно, что Владимир Ульянов, десятилетия проживший в Европе, проведший долгие часы академических занятий в волшебном читальном зале Британского музея, ничего не впитал из этой атмосферы, напротив, стал непримиримым врагом этой цивилизации и этой культуры. При этом в России он ощущал себя европейцем. Я думаю, что он не верил в русский народ. Радикализм от неверия в правильность естественного хода событий, тем более если тебе лично он обещает более чем скромную роль.

Ведь российский коммунизм – это последовательная и агрессивная форма реакции на рост рыночной цивилизации в мире. В некотором смысле – это наш ответ Европе, это отчаянная попытка пройти индустриальную фазу через сверхнапряжение общества и создание сверхгосударства. Империя не пала в 1917 году – перед угрозой стать республикой она преобразовалась в сверхимперию, сжав в едином кулаке все ресурсы и все воли страны.

В этом смысле большевизм – это социальные эксперименты, но не радикальные реформы. Реформы, по