— И даже нужно, так что слушайте внимательно…

Выслушав мои объяснения, Николай Николаевич задумался… ненадолго:

— Я понимаю, почему ты так решила, но не уверен, что люди это воспримут правильно. Ты же хочешь…

— Только по Москве и области, и в качестве эксперимента.

— Да меня за такие эксперименты…

— А я вам за это в следующем году дам штук пятьсот цветных телевизионных камер размером с киноаппарат «Кварц».

— Таких не бывает!

— Неправильно вы говорите, правильно говорить «таких раньше ни у кого не было». А я отвечу «не было, так будет», и чуть позже добавлю «вот, держите, пользуйтесь».

— Да я не о том, просто думаю, как тебе не отказать. Дело-то вроде хорошее… Ты запись нам предварительно когда дашь?

— Никакой записи, будет исключительно прямой эфир. Тут очень важно, чтобы все понимали: это не случайность, не выбор нечаянно получившихся вариантов из многих сотен…

— А ты уверена, что у тебя хоть что-то приличное получится?

— Нет, конечно, но нужно, чтобы другие были уверены в том, что получится хоть что-то…

— Я тебя понял… а мне все равно давно уже на пенсию пора. В шесть часов тебя устроит?

Да, у даунов мышечная реакция замедленная, но с чувством ритма у них более чем нормально. И у меня получилось научить их играть незатейливые мелодии, просто там, где требовалось быстро руками по струнам перебирать, они просто ноты брали по очереди. И почти при этом не сбивались, а когда еще и я им помогла…

Пятого ноября по второй программе в восемнадцать-пятнадцать по телевизору показали небольшой, на сорок пять минут, концерт. На котором безумно радующиеся детишки сыграли несколько произведений. Сначала — попроще, затем все более и более сложные, а под конец исполнили самый популярный в народе кусок «Маленькой ночной серенады» Моцарта. И я, честно говоря, не знаю, кто был там более счастлив: сами школьники, их родители, которых в Большой зал консерватории, откуда велась трансляция, набилось под завязку, или учителя этой непростой школы. Вероятно, я там была единственной, кому все это было в целом безразлично. То есть не безразлично, я тоже радовалась тому, что у меня получилось людей хоть немного порадовать — но эмоции мои точно не зашкаливали. Они — и я осознала это только сейчас — после чучелки действительно стали очень слабыми, причем все эмоции. И это меня уже немного беспокоило — хотя и беспокоило тоже так, слабенько.

А всерьез меня беспокоило другое: если я со своей уникальной памятью вообще «забыла», как Джулия получала «Оскара», то это означало, что я и что-то другое могла забыть. И, что было хуже всего, могла забыть даже о том, что именно я забыла — а это уже было неприятно. Ведь у меня планы на «ближайшее будущее» с каждым днем грандиознели, а если я вдруг забуду, как их можно осуществить…

Вариант «записывать все на бумажке» можно было даже не рассматривать, ведь я «вспоминала» что-то лишь тогда, когда это «что-то» мне становилось нужным. А ведь первый звоночек уже прозвенел: мне был очень нужен один модуль компа, и я даже знала, как он в принципе был сделан в моем «прошлом будущем» — но знание это было абстрактным, на уровне «черного ящика», а вот проникнуть мысленным взором внутри этого «ящика» мне, как я не напрягалась, не удавалось. И я уже не знала, забыла ли я о когда-то виденной схеме или я ее на самом деле никогда в жизни и не видела. Причем я хорошо помнила, как выглядит снаружи томик с документацией на девайс, но мои «воспоминания» не продвигались дальше первой страницы этого очень немаленького тома. И я даже не могла точно вспомнить, листала ли я этот томик «в прошлой жизни» дальше первой страницы…

Впрочем, плевать: одну из двух нужных схем я не просто вспомнила, но и нарисовала — и даже передала ее на Московский радиозавод. А со второй — я нарисовала то, что вспомнить все же получилось, и парни из Фрязинского радиоинститута, внимательно выслушав мои пояснения, сказали, что они «попробуют сделать что-то похожее на то, что ты просишь». И у меня почему-то внутри была уверенность, что они действительно запрошенное сделают, но вот когда…

На самом деле я начала опасаться того, что что-то начала забывать, потому что подумала: может быть чучелка мне позволяет «вспомнить» то, что и так в нынешней реальности появится? А раз реальность изменилась, что-то тут уже появиться не сможет, и потому мне об этом информацию блокируют? Хотя нет, бред какой-то: тогда бы мне память на второй день вырубило бы, сразу после того, как я бабуле поминальные песни отправила. Ведь они теперь в «исходном варианте» точно не появятся…

Но «разумные доводы» пока что пасовали против хоть слабеньких, но эмоций. И пасовали они почти до Нового года, ровно до того момента, когда мне не позвонил знакомый фрязинский инженер:

— Елена Александровна? Мы сделали, что вы просили, и даже проверили с новенькой вычислительной машиной.

— Я… я не знаю, когда вас навестить смогу. Но точно не раньше следующего года. Давайте договоримся на каникулах, числа, скажем, четвертого января?

— Будем ждать. Тем более, что Смагин успел написать программку, демонстрирующую возможности устройства, но у него какая-то ошибка вкралась. А до четвертого он ее точно устранит…

Глава 21

Семьдесят первый год начался красиво. По крайней мере в нашем городе он так начался, да и у соседей неплохой праздник случился: одиннадцатого января на орбиту подняли первую в мире долговременную орбитальную станцию «Азмаз». А спустя неделю туда же и пилотируемый корабль полетел к станции и еще через трое суток трое советских космонавтов перешли на станцию. Вообще-то в правительстве эту станцию рассматривали как «наш ответ Чемберлену», то есть как демонстрацию того, что СССР «вообще на Луну не собирался», занимаясь более важными вещами, хотя, конечно, кое-кто в руководстве страны и считал, что «победа американцев в лунной гонке» была буквально «плевком в советскую морду». Но, по счастью, так не считал Леонид Ильич (хотя,