как-то очень расплывчато говорила, так что в НИРФИ по-настоящему серьезные исследования проводили. Но результат — налицо, я распорядился уже на заводе Фрунзе еще шесть таких же установок изготовить. То есть они больше просто не в состоянии сделать быстро, у них просто места в цехах нет, так что сейчас мои уже товарищи думают, где еще их можно изготовить. Потому что одна такая установка — это подложки для пяти тысяч новеньких микропроцессоров или четырех тысяч схем памяти для вычислительных машин. А в новую машину теперь ставят по двести пятьдесят таких микросхем, так что этих алмазов нам еще делать и делать.

— Интересно девки пляшут…

— Одна, вполне конкретная девка. И откуда она информацию получила, я не знаю: у нас нет сведений о том, что хоть кто-то в США или в Германии или Англии такими исследованиями занимается.

— Думаешь, получила, а не сама придумала?

— Лёня, у нее образование — музыкальная школа.

— Но всякие электронные приборы она вроде очень неплохо сочиняет.

— Ну да… но по отзывам инженеров схемы она придумывает в общем-то известные, просто как-то оптимальные параметры подбирает. Но это, думаю, потому, что у нее мозги под такие выборы заточены от природы: в музыке-то всего семь нот, а вот как их расположить оптимально… А тут Грехова, директор НИРФИ, говорит, что это изобретение даже не на докторскую диссертацию потянет, а на звание академика.

— Володя, а ты у самой Гадины не спрашивал, откуда ей про такие алмазы известно?

Семичастный посмотрел на Леонида Ильича своим специфическим «изучающим» взглядом:

— Тебе ее ответ процитировать?

— Желательно, мне что-то посмеяться захотелось, а поводов пока не нашел.

— То есть ты и сам знаешь, как она на такие вопросы отвечает. Так что только мой вопрос остался без ответа: что мы будем с Гадиной делать? Нет, еще один вопрос остался: зачем ей это вообще нужно? Она же все, что изобретает, изобретает чтобы музыку свою улучшить или фильмы — а причем тут алмазы, я пока понять не могу. Ну да ничего, дождемся, когда она их как-то для своих нужд применит и тогда узнаем…

Как пела Кэрол Ченнинг, «Diamonds Are a Girl’s Best Friend» — в смысле, бриллианты — лучшие друзья девушек. Ну, какие девушки, такие и друзья, а для меня лучшими были необработанные алмазы. Причем желательно синтетические и в виде тонких пластин, удобные для использования в виде подложек для микросхем. А раз уж делать такие подложки нетрудно… Трудно было придумать, как их делать, но мне-то придумывать не пришлось: все уже было придумано до нас… то есть после нас… то есть… ну, в общем, тут главное — вовремя технологию украсть. А технология-то примитивная: смесь метана с атомарным водородом при температуре около трехсот градусов обдувает охлаждаемую жидким азотом металлическую пластинку. А обычный водород на атомы разваливается в тлеющем разряде — и все дела. И нужно было лишь подобрать пропорции метана и водорода, температуры правильно выставить, скорость струи, омывающей пластику, подобрать. Еще с полсотни параметров правильно выбрать — но когда основная идея понятна, это сделать нетрудно, просто долго: в Горьком ученые с этим почти год возились. Но возились-то профессионалы, и они все сделали правильно.

Вообще когда делом занимаются профессионалы, в результате заинтересованные, результат получается хорошим — а если этим профессионалам помогать морально (и финансово, не без этого), то и быстро. Я, например, фрязинцам просто передала схему Z-80, и они ее быстро воспроизвели, но им не понравилось то, что в кристалле умножатора не было. А еще они внимательно проанализировали причины того, почему у них выход годных не превышал двадцати процентов — и пришли к странному на первый взгляд выводу: микросхема была «слишком большой». То есть вероятность попадания дислокации на занимаемой процессором площадке была большой — но я-то им и про микронную топологию многое рассказать успела. До микронной они, правда, пока не добрались — но вместо трехмикронной стали использовать топологию в два с половиной микрона. Казалось бы, разница невелика — но процент годных сразу вырос до сорока.

Однако все новые улучшения приносят и новые проблемы: процессор на трех мегагерцах стал перегреваться и им пришлось частоту понизить до двух с половиной — но тут как раз подоспели алмазные подложки. Пока еще их в серийном производстве не применяли, но это было явлением временным. А вот что было уже постоянным, так это то, что сэкономив на площади кристалла фрязинцы в него впихнули и умножатор с делителем — и на «арифметике» производительность компа с обновленным процессором выросла практически вдвое, несмотря на падение рабочей частоты. Я с товарищами еще немного поговорила, они немного посмеялись, затем сказали, что «для вас, Елена Александровна, мы как-нибудь одну пластину кристаллов изготовим», причем изготовить они сразу собрались микросхемы «на алмазе» — и я, вся из себя довольная, пошла домой. Пришла, достала из шкафчика другую схему, которую еще весной дорисовать успела — и с ней отправилась на Московский радиозавод.

До конца августа я успела еще часа полтора своего сериала отснять, но с сериалом я вообще спешить перестала: по всем расчетам нужное мне оборудование раньше следующей весны не появится. Зато в разговорах с товарищами из «Мосфильма» я узнала много нового и интересного — и решила (раз уж площадка на Мангышлаке была подготовлена) на досуге заняться уже полнометражными фильмами. А раз уж память у меня хорошая и с деньгами особых проблем нет…

Однако в любом случае на первом месте у меня была школа. И мой выпускной класс, а ведь детишкам осталось только один год учиться! И я поставила перед собой довольно непростую задачу: дать каждому ребенку в классе по золотой медали. То есть они и сами прекрасно их заработают… с моей помощью. Но чтобы им помочь, мне самой нужно было школьную программу на пятерки знать — а ведь я очень многое забыла. Даже не так: с моей (чучелкиной) памятью я ничего в принципе забыть не могу, но ведь когда я в школе училась, программа уже спела поменяться, а просто «цитировать учебник» в плане предоставления детям знаний было явно недостаточно, нужно все же понимать, о чем там речь. Жаль, что до этого