две, причем второй было то, что я — несмотря на свое собственное положение — считала (в чем, как ни странно, я оказалась «солидарна» с Екатериной Алексеевной), что особой нужды для повышения «культурного уровня народа» в именно профессиональных музыкантах нет. А в этих школах готовили именно «музыкантов», упорно вдалбливая учащимся там детям мысль, что «игрок на каком-то инструменте — это по определению высшее существо». И у меня уже несколько лет бродила в голове идея этих «уберменшей» демонстративно макнуть мордой в выгребную яму, но дозрела мысль только в нынешнем семидесятом году, причем вообще случайно: ко мне обратился за помощью директор расположенной в городе коррекционной школы. Откровенно говоря, я вообще не знала, что такая в городе есть — но она и не в самом городе находилась, а в «приписанном» городу поселке, в котором горожане предпочитали вообще не появляться в силу специфики тамошнего «оседлого населения», а так как у школы была своя специфика, то подчинялась она не РОНО, а непосредственно областному управлению — и городские образователи о ее деятельности имели крайне мало информации. Да и не интересовала никого школа даунов, большинство людей вообще об их существовании знать не хотели. А тут я узнала что и школа такая есть, и что в ней свои, очень непростые, что было понятно, проблемы имеются. И узнала, что я могу некоторые эти проблемы решить…

Проблема было, в общем-то, традиционная: нехватка финансирования. То есть школа получала средств почти столько же, сколько все остальные школы города — но ведь у них и расходы были куда как выше: и лекарства требовались не самые дешевые, и народу там работало больше, причем там только врачей было чуть меньше, чем в обычной городской детской поликлинике. А тут кто-то из специалистов-психологов решил, что несчастным детям было бы крайне неплохо и музыкой позаниматься для лучшей социализации — а вот фондов на приобретение инструментов школе не выделили. И директор школы обратился ко мне, спросив, не могу ли я с выделением этих самых фондов помочь.

Ну я и помогла, только возиться с «фондами» не стала, а поехала на фабрику «Заря» и там попросила мне выдать (за деньги, конечно) парочку приличных инструментов. На фабрике теперь уже начали довольно качественные пианино делать, даже «массовые серии» у них неплохие пошли: все же с материалами у них стало получше. Странным образом получше стало: я год назад попросила их «попробовать сделать заднюю деку пианино из павловнии». Забавное это дерево, не просто же так из него китайцы свои гучджены делали: резонансные свойства этой все же мягкой и довольно простой в обработке древесины на голову превосходили свойства резонансной ели. И фабриканты «Зари» эксперимент провели — а теперь, получая в практически неограниченных количествах эту павловнию из Китая, они начали выпускать инструменты, на взгляд (и слух) не уступавшие «кавайным». Правда, я знала один недостаток именно такой древесины: все же по прочности она уступала даже тополю и при небрежном отношении пианино можно было очень быстро испортить — но если с инструментом поступать правильно…

В общем, я с двумя пианинами приехала в школу, грузчики их поставили, куда директор школы указал, и я даже детям дала там небольшой концерт. А увидев, как дети этому радовались, спросила, не хотят ли они и сами играть научиться — и «все завертелось». То есть еще в сентябре завертелось, и я даже договорилась с учительницами музыки из других школ, что мы будем поочередно и тамошних детишек учить потихоньку. Очень потихоньку, дети тамошние на уроках музыку больше слушали, а высшим достижением у них было сыграть на пианино хотя бы «Собачий вальс» в замедленном темпе — но большинство даже дальше «Чижика-пыжика» продраться не могли.

И в разговоре с директором я совершенно случайно узнала одну очень меня в этом плане заинтересовавшую вещь. То есть не специально узнала, мы просто обсуждали, какие еще инструменты можно этим детям дать попробовать — и тут он меня удивил:

— У этих детей реакция, конечно, замедленная, им трудно, практически невозможно сыграть что-то сложное и быстрое, но у них великолепное чувство ритма, и если вы сможете подобрать для них музыку медленную, то они, думаю, справятся. Или вы сумеете разделить партию так, чтобы каждый играл свою ноту… А они ведь вас практически богототворят, вы же со своим бесконечным терпением уже научили их хоть что-то самостоятельно играть… а для них это очень важно! Они чувствуют, что могут быть хоть в чем-то не хуже обычных людей, и им это доставляет радость!

Ну да, в этой школе и состав преподавателей (и врачей) был, прямо скажем, специфическим: ведь какое же нечеловеческое терпение требуется, чтобы обучить таких детей самым простым вещам, которые обычные дети легко и непринужденно осваивают чуть ли не в младенчестве. И какую же любовь к людям надо иметь! Я, наверное, на такую самоотверженность не способна. Но способна (спасибо за это чучелке огромное) на кое-что другое, тем более что подсказка директора школы мне помогла. Я раньше не пробовала «брать управление на себя» с даунами, а тут решила рискнуть. Да уж, эмоции у этих детишек читались легко — и я подумала, что они были близки к эмоциям детишек в возрасте двух-трех лет, но эмоции эти были светлыми. И я, еще немного подумав, рискнула…

А затем, забросив все прочие дела, почти месяц каждый день ездила в эту школу после обеда. Было непросто — и мне было непросто, и самим школьникам, но я видела, что этим доставляю детям огромную радость, так что хотя каждый визит почти что в депрессию меня вгонял, я ехала туда снова и снова. Потому что «почти — не считается», а с эмоциональностью у меня было все хорошо. И без эмоциональности тоже неплохо, так что я совершенно спокойно позвонила товарищу Месяцеву:

— Николай Николаевич, у меня родилась одна неплохая идея.

— Ну ты, Елена, у нас мастер идеи рожать, а от меня что тебе надо?

— Мне надо в четверг пятого ноября час эфирного времени, можно только на второй программе.

— Я тебя не узнаю, что-то запросы у тебя стали скромными сверх меры. Зачем тебе эфир?

— Мне — надо. И надо между прочим, не только мне.

— А поподробнее можно?