Золотко партии - Квинтус Номен

Золотко партии

Глава 1

Второго января Наталья Тихоновна снова пришла ко мне в гости и мы начали книжку печатать уже на английском. На этот раз она пришла со своей машинкой (машинку, все же довольно тяжелую, тоже Елена Александровна принесла) — и я решила попробовать в работе еще один «эффект» управления собой через «контакт». Ведь когда я песни пела, то одновременно могла и о чем-то постороннем размышлять — и это я отнесла к «побочным эффектам» того, что управлять мне можно было одновременно кучей людей, в принципе делающих вещи совершено разные…

В общем, я начала диктовать Наталье Тихоновне текст книжки с самого начала, а в это же время ее сама печатала с середины — и получилось в целом прикольно. Во-первых книжку целиком мы часов за пять напечатали, причем я свою половину успела выдать даже быстрее, чем Наталья Тихоновна — но себе-то я не диктовала «абзац, кавычка, тире», а еще я не прерывалась каждый час на перекур — вот и вышло у меня пошустрее. Во-вторых, я узнала, что «под внешним управлением» я заметно быстрее проделываю вспомогательные операции типа вставки новой бумаги в машинку. Но больше решила так не делать: оказывается, в таком режиме я не чувствую усталости (то есть чувствую только когда уже совсем до предела дохожу), и после «эксперимента» руки болели примерно так же, как при моем первом в этом мире заплыве. К тому же убедилась, что «управляемая я» вообще не «думает», что-то делая: когда я попробовала «ускориться», заправляя следующий лист бумаги в машинку, печатая последние строки на странице, то оказалось, что в тексте просто пропускаются буквы, которые я обычно печатаю правой рукой. Прикольно получилось — но, понятное дело, продолжать в том же плане смысла не было ни малейшего.

Чтобы не смущать Наталью Тихоновну, я ее посадила в отдельную комнату, надела не нее наушники с микрофоном — и она не видела, что я одновременно с ней машинку терзаю, так что ее не постиг когнитивный диссонанс. А у меня в процессе такой работы (так как минут двадцать я просто «додиктовывала» книжку старушке, сама уже не печатая) возникли новые идеи относительно моего «литературного будущего». То есть я просчитала потенциальные гонорары и пришла к выводу, что это дело все же забрасывать не стоит, но подход к «творчеству» нужно будет несколько изменить. Просто потому, что в СССР озолотиться на литературе мне не грозило…

В СССР заработки писателей вообще никак не коррелировались с качеством книжки и очень мало зависели от тиражей. Существовала забавная мерка размера тиража — «учетная единица» в пятнадцать тысяч экземпляров, и за одну такую «учетную единицу» деньги платились в размере «базовой ставки» за печатный лист. Не за пресловутый авторский, а именно за печатный — так что если книгу печатали большими буквами, то каждая буква оказывалась заметно дороже, а картинки в книге позволяли еще меньше слов писать за те же деньги. Это было хорошо для авторов детских книжек (поскольку гонорары художников считались отдельно), но в целом создавало очень много лазеек для различных махинаций, чем народ активно и пользовался.

К тому же и «базовая ставка» могла заметно отличаться: для «новичков» (и для всех тех, кто не удостоился быть принятым в Союз писателей) она составляла примерно двадцать рублей за печатный лист — но столько платилось лишь за первые пятнадцать тысяч тиража. За две следующих «порции» тиража, то есть до сорока пяти тысяч, ставка составляла уже шестьдесят процентов от «базовой», за все, что выше — сорок и меньше (по настроению главреда издательства). А вот «члены» получали базовую ставку минимум в сорок рубликов, а самые «заслуженные» (но еще «не корифеи») — в шестьдесят. «Корифеи» получали даже больше (мне тоже Елена Александровна, когда я у нее это спросила, сказала, что тот же Михалков за сборники детских стишков получает — по слухам — до двухсот) — но даже самые «корифейские» гонорары на меня впечатления не произвели. Потому что у американцев шансов обогатиться было куда как больше.

Не у всех американских писателей, основную их часть издатели держали в черном теле — но я-то точно не «основной американский»! А такие, как я (точнее, кто заранее знает, какая книжка «выстрелит») могли и окупить затраты на бумагу и ленту для пишмашки, и даже немного денежек оставить на приобретение гамбургеров с колой и небольших заводиков. Потому что у гринго писатель всегда получал «с тиража», а с какого-то момента мог и аванс нехилый получить, и от суммы продаж урвать очень приличную долю. Правда, пока что в США было одно препятствие для превращения писателя в мультимиллионера: по неписанным правилам считалось, что больше одной книги в год писатель издавать не может. Но ведь правила-то и поменять можно, это же не законы, а просто «традиция»! Правда, я эти правила поменять точно не могла, но если на это дело натравить профессиональных людей…

У бабули Фиделии полное имя было простое — ну, по сравнению с моим. Ее звали Беатрис Тапа Фиделия Лафойетта Макарена Бланко Феррер (последние два слова — это фамилия). Собствено, по этой причине свою «кинокомпанию» бабуля назвала согласно инициалам: BeTaFiLM (именно с таким чередованием прописных и строчных букв), а компанию, которая занималась дистрибуцией фильма, назвала проще — БеТа Энтертейнмент (вообще-то это была моя идея так компании обозвать, но бабуля ее приняла как должное). И вот последняя компания свой офис открыла в Филадельфии, и там, в большом офисе, работало уже человек десять, а руководил им мой дядька и младший сын бабули Базилио Селестино Джозо Гойо (естественно Гадин Бланко, как и Алехандро — фамилии детей тут состояли из первой отца и первой матери, я одна только одну отцову носила в семье «так как русская девочка»), которого я (аргентинская) с детства вслед за мамой называла Васей, и он — как раз закончив обучение — и впрягся в эту работенку.

Потому что Вася учился в Итаке, штат Нью-Йорк, в Юридической школе Корнельского университета, где получил степень Doctor of Juridical Science — высшую степень юриста в США (да и во многих странах, она была даже выше, чем просто «Доктор права»), причем специализировался на международном праве — и прекрасно знал,