— Только если тебе это нужно, а я обманывать дочь Алехандро в любом случае не собираюсь. Меня ведь, если что, мама просто убьет! — он рассмеялся. — Мама уже все бумаги подписала, просто попросила у тебя разрешения спросить. Ладно, во сколько ты завтра за мной заедешь? Ты уж извини, но уменя сегодня еще одна встреча назначена, с вашим Союзэкспортфильмом…

На следующий день я подъехала к гостинице около четырех, И Вася вышел оттуда с красными глазами и, как мне показалось, очень злой:

— Пекенья, мне твоя мама говорила, что на русском языке означает твоя фамилия. И я теперь думаю, что Господь наш всемогущий ее тебе не просто так дал: ты настоящая мерзавка! Я решил немного почитать перед сном твои сочинения, и в результате спасть пошел уже утром, когда все нормальные люди позавтракать успели! А ведь читаю-то я очень быстро… но пока все четыре книжки не прочитал, спать вообще не хотел! И ты знаешь что? Я уже знаю, что ты гениальный композитор, но в том, что ты и писатель гениальный, убедился только сегодня ночью. Но ты права, сейчас в США чаще пары раз в год одного писателя не печатают, а если учесть, насколько разные ты выбрала темы… Но ничего, я после твоих книжек еще пару ночей нормально заснуть не смогу, будет время подумать, как их там пропихнуть.

— Понравилось?

— Не то слово! И, должен заметить, английский у тебя такой, как будто ты не просто всю жизнь в Нью-Йорке прожила, а еще успела закончить литературную школу Корнелла! Кстати, а чего-то новенького для американского рынка у тебя нет?

— Дядя, ты думаешь, что я еще роман успела написать со времени нашей вчерашней встречи?

— Честно говоря, я сейчас даже такому не удивился бы… Далеко еще ехать? А то я бы, может, поспал чуток в машине…

— Тут все недалеко, минут через десять уже на месте будем.

— А в СССР что, правила такие на дорогах, что полиция тебя везде пропускает?

— Нет, тут правила, пожалуй, построже, чем у нас дома. Но есть такая штука, как народная любовь — а таких автомобилей, насколько я знаю, в СССР просто больше нет. И да, ты на концерте сиди по возможности молча, ни к кому с расспросами не лезь: у нас город… в СССР это называется «закрытый», иностранцам в него нельзя.

— Опять «народная любовь», раз ты меня пригласила?

— Холодный коммерческий расчет. У нас в семье дураков вроде не водится, так что ты везде о поездке этой орать не станешь. А вот посмотреть, что еще можно будет в Америке продать… мне очень много денежек нужно, а кто же, как не ты, их вытащишь из карманов глупых гринго? Но чтобы вытаскивать, у тебя должна быть полная и исчерпывающая информация, так что если у тебя после концерта появятся вопросы… я тебя для того и везу, чтобы вопросы эти появились: ты умеешь именно правильные задавать.

— Да, пекенья, ты после… ты здорово изменилась. И мне некоторые изменения в тебе нравятся: ты как будто опять стала четырнадцатилетней девочкой, игнорирующей трудности этого мира. А с другой… не знаю, раньше ты не была такой расчетливой, так о деньгах не беспокоилась.

— Ну да, у меня-то раньше и денег не было, о которых стоило беспокоиться. А вот теперь…

Вечером, когда я везла Васю обратно в Москву, он через несколько минут высказал свое мнение об увиденном (все же бабуля своих родных детей музыку понимать научила, это только внучка не поддавалась ее усилиям… раньше не поддавалась):

— Я снова убедился, что ты — гениальный композитор и не менее гениальный педагог. Но ты же говорила, что город у вас небольшой, откуда там столько таких знатных людей взялось? Или они тоже из Москвы на концерт приехали?

— С чего ты это взял?

— Ну, я же видел, что за публика в зале сидит…

— Это всего лишь рабочие и инженеры с заводов, которые в городе имеются. Просто в СССР принято на концерты и представления одеваться в лучшую одежду, да и правила поведения… не установленные кем-то, а воспитанные с детства, здесь такие.

— Рабочие столько получают, что могут на твой концерт купить билеты на всю семью?

— Билеты стоят пятьдесят копеек, это примерно тридцать пять центов американских, даже меньше.

— Удивительная страна! Я начинаю понимать, почему ты решила сюда вернуться. А еще… я вот что хотел спросить: ты не можешь мне дать пяток, а лучше десяток твоих скрипок и по одной Гварнери и Страдивари?

— Своих сколько угодно… то есть штук десять я отдам, все же детишками нужно на хороших инструментах играть, а если я отдам больше, то придется все бросать и новые скрипки им делать. А вот оригиналы… я тебе их могу дать, но если ты поклянешься бессмертной душой, что их мне потом вернешь: я же их как образцы при изготовлении своих скрипок использую.

— Клянусь!

— Жаль… ты когда улетаешь? Мне придется срочно разрешения на вывоз этих инструментов оформлять.

— Завтра в шесть вечера рейс…

— Понятно… ладно, успею. А ты решил эти скрипки бабуле подарить? Честно говоря, я ей хотела на день рождения новые сделать.

— Но времени-то до ее дня рождения осталось…

— Я могу за неделю таких скрипок сделать штук пять, успею…

— Ты серьезно? Хотя ты права: спрашивать такие глупости у той, кто за два дня пишет гениальный роман… Когда ты мне скрипки привезешь? Их же упаковать нужно будет и перевозку оформить…

— А вот об этом не беспокойся: ты их в виде багажа уже в Нью-Йорке своем вонючем получишь. Их и упакуют, и оформят, и перевозку оплатят…

— «Народная любовь»?

— Точно. Ну все, приехали, вылезай. А я поеду работать, у меня еще одна новая идея появилась по поводу очередного бестселлера.

— Опять мне ночь не спать… но я уже жду новой