воскресенье, и миттенцы, встав пораньше, собрались на утреннюю службу. Быть может, не самые набожные спешили на ярмарку – сегодня она должна была работать целый день, – а тут непонятное происшествие – как пройти мимо?

Люди нервно переговаривались и вытягивали шеи, будто надеялись что-то рассмотреть сквозь стены. Двух полицейских у калитки хватило, чтобы сдержать любопытных миттенцев: никто не прорывался внутрь и не требовал немедленных объяснений.

Мне даже показалось, что если бы полицейских и вовсе забыли поставить, то толпа все равно не сдвинулась бы с места.

В Бердене такой хлипкий заслон смели бы за пять минут. Без надежного оцепления ни одно место преступления не обходилось. Говорю же, Миттен до безобразия скучен.

Перед Маркусом и фон Латгард люди послушно расступались. Я, пропустив вперед Селму и Артизара, шел замыкающим. В доме Воинтов осталось слишком много нерешенных и даже не озвученных вопросов, но состояние посыльного лучше любых слов говорило, что происшествие в кирхе отлагательств не потерпит.

Проходя между миттенцами, я поймал достаточно напряженных и неприязненных взглядов. Они кололись, как мой чертов шарф, и оставляли на коже и в душе зудящее раздражение. Хотелось вытворить что-то безумное. Прыгнуть на крайнего человека и клацнуть зубами у его носа. Или разразиться злодейским хохотом. Или громко спросить, не хотят ли те решить все имеющиеся вопросы здесь и сейчас. Но напряжение и неприязнь тянулись тонкой нитью, которая никак не рвалась. Люди просто смотрели. Да, хмуро, невзначай толкая друг друга локтями, но ничего не говорили и пропускали меня без вопросов.

Что-то явно происходило. Уж вряд ли Отто Горст успел настроить против меня весь город целиком и полностью. Он скорее разбитый нос лечил и жаловался на меня жене. Конечно, мог и отец Реджинманд что-то заявить пастве на тему порождений ада и Энтхи, но это тоже казалось мне сомнительным.

Да даже если сказал… То что? Пусть и мелькнуло мое имя в проповедях пару раз в негативном свете, но этого явно недостаточно, чтобы люди, которые еще вчера просто проходили мимо меня, сегодня смотрели как на злейшего врага.

На ступенях кирхи сидела бледная до синевы, с опухшим от слез лицом молодая женщина, одетая в дорогую светлую шубу. Вокруг нее суетились несколько человек. Судя по форме и шевронам – медики, те, кого не вызвали на место убийства Воинта. Я не сразу заметил, что тонкие руки женщины, украшенные тяжелыми золотыми браслетами, перепачканы кровью. Ее явно пытались оттереть, но на раскрасневшейся коже остались характерные разводы. В крови были и шуба, и расшитый камнями подол платья.

Маркус сбился с шага. Артизар попятился, будто желал спрятаться за мной, а Селма робко ухватилась за рукав моего пальто. Фон Латгард не медлила: разглядев плачевное состояние женщины, она поспешила к ней.

– Фрау Горст, вы целы? – Опустившись перед женщиной, она успокаивающе сжала ее ладони и повернулась к медикам. – Отчет!

При звуке фамилии я дернулся, как от пощечины, но с выводами спешить не стал.

Хотя и хотелось.

– Шок, обморок, – коротко ответил старший медик. – Дали успокоительное, послали за герром пфальцграфом, чтобы забрал супругу. В госпитализации не нуждается.

Фреджа Горст будто не расслышала адресованный ей вопрос. Она перевела пустой взгляд за плечо фон Латгард, прошлась им по лицам Маркуса и Артизара, затем увидела меня и тонко, по-птичьи, вскрикнула.

Селма рядом вздрогнула и, явно смутившись, что ее увидят держащейся за мою руку, сделала шаг в сторону.

– Что-то не так, фрау Горст? – Мне чудом хватило выдержки посмотреть равнодушно, будто ее поведение было ничуть не подозрительным. – Мы, кажется, с вами не представлены друг другу. Лазарь Рихтер, судья на службе святейшего престола. Возможно, вы слышали обо мне от супруга.

Он наверняка такого наговорил, что странно, как ее новый удар не хватил.

Фреджа Горст была красива, но какой-то неживой, кукольной красотой. Глуповатое лицо сердечком обрамляли темные, туго завитые кудри, выбивающиеся из-под меховой шапки. Светлая, почти фарфоровая кожа на контрасте с цветом волос только подчеркивала глубокую синеву больших глаз. Женщина была тонка и изящна даже в громоздкой дорогой шубе, но не вызывала и толики интереса. Если бы встал выбор между Фреджей Горст и потаскухой, я бы, не задумываясь, выбрал потаскуху.

– Да, герр судья, о знакомстве я слышала! И видела последствия! – громко и зло согласилась фрау Горст, вцепившись в фон Латгард так, словно только она могла защитить бедняжку от страшной напасти. Высокий и звенящий от недавних слез голос сорвался красиво и в нужном месте. – Оно ведь состоялось здесь? И кажется, с отцом Реджинмандом вы, Рихтер, также не нашли общего языка. На вечерней службе он жаловался на плечо. Хильда, дорогая моя, это я…

Фон Латгард обернулась и наградила меня тяжелым взглядом. Маркус тоже смотрел задумчиво. По толпе за калиткой волной прокатился шепот. Он нарастал и нарастал, точно порывы ветра в штормовой день, но все-таки в крик не переходил. Один только Артизар смотрел на фрау Горст с брезгливым удивлением.

– Пройдемте внутрь. Здесь не место и не время обсуждать, кто, как и с кем знакомился, – сказала фон Латгард и добавила полицейским: – Отправьте людей по домам. Слышите? Расходитесь. Все, что будет необходимо, мы сообщим позднее. Фрау Горст, вас отвести в тепло или выделить провожатых, если не желаете ждать супруга?

Фрау Горст встряхнула тонкими кистями и под звон золотых браслетов с явным усилием расправила плечи, посмотрев на меня уже без страха и паники, а горделиво задрав тонкий нос, как и полагается аристократке.

– Нет, Хильда. Приношу извинения за эмоции… Это было совершенно неуместно. Я пойду с вами и дам необходимые пояснения. – Она опустила взгляд на ладони, увидела следы крови, вздрогнула и поспешно спрятала подрагивающие от холода и нервов пальцы в широких рукавах шубы.

Фон Латгард ограничилась кивком и первой вошла в кирху. То, что ничего хорошего мы внутри не найдем, было очевидно. Но даже я опешил, увидев распятого на алтаре святого отца.

Обнаженное тело повисло на прибитых к дереву и вывернутых из суставов руках. Лоб был иссечен мелкими ранами, глаза – вырезаны. Грудная клетка вскрыта, среди обломков ребер было видно, что отцу Реджинманду вырвали сердце. Крови на пол натекло столько, что в теле, кажется, не осталось ни капли. В стороне от алтаря ровными линиями был изображен сигил.

Выругался Маркус. Артизар, испуганно отвернувшись, задышал рвано и глубоко, борясь с дурнотой. Фон Латгард осталась спокойна. Только смертельная бледность и заострившиеся черты лица выдавали, какие внутри нее бушуют эмоции. Селма приглушенно вскрикнула и, оглянувшись на меня, отошла к фрау Горст. Осторожно дотронувшись до плеча, она что-то шепнула ей, когда