залезал к тебе на колени, чтобы вытереть тебе слезы. Я думал, что я плохой, что это я во всем виноват. Только тетя Аврора рассказала мне, что мой папа разбил твое сердце, и сказала, что ради тебя я должен быть сильным. Мне было шесть, когда она такое сказала.

– О, Ноа… – Виви-Энн заблокировала так много воспоминаний из того времени, ведь именно это ей и нужно было сделать – забыть и продолжать жить. – Я вообще не знала, что вы с Авророй об этом разговаривали.

– Именно к ней я и приходил со своими вопросами. Только она и говорила мне правду. А ты вела себя так, как будто он умер.

– Пришлось, – только и смогла она выговорить.

– Но он не умер.

– Нет.

– И у меня есть право попытаться помочь ему.

Виви-Энн едва не улыбнулась. Обычно она видела в Ноа Далласа, но только что увидела саму себя.

– Поверь мне, я знаю, что ты чувствуешь. Я должна была это предугадать и помочь тебе. Извини.

– Ты не будешь мешать тете Вайноне?

Этот вопрос – точно подводное течение в спокойной воде, он прозвучал внезапно и утянул ее на дно, и она не могла вдохнуть. Надежда, необходимая для борьбы с системой правосудия, едва не погубила ее. Сначала она верила в закон. Но если она попытается снова, если снова ничего не получится, она окончательно потонет.

– Я не буду мешать тебе. Но… я не хочу, чтобы ты питал особые надежды. Будь осторожен, разочарование – это яд. И твой папа… может не согласиться на анализ.

– Значит, ты и правда думаешь, что он убийца?

Виви-Энн посмотрела в глаза сына. Какая же боль его преследует, как его жаль. Она тихо ответила:

– Даллас доверяет судам еще меньше, чем я, и еще больше боится надежды. Всю жизнь система его подводила. Это одна из причин, по которой он может сказать «нет».

Они оба знали другую причину.

– И тогда все кончится, правда? – сказал Ноа.

Если Виви-Энн что и знала наверняка, так это то, что у потери, как и у любви, есть начало, но не конец.

– Да, – соврала она. – Думаю, да.

Глава двадцать четвертая

Во время долгого пути в тюрьму Вайнона репетировала, что она скажет Далласу: Я здесь от лица твоего сына. Ты же помнишь…

И тут же упрекнула себя: Идиотка. Не провоцируй его.

Я здесь от лица твоего сына. Он хочет подать ходатайство о проведении анализа ДНК материала, найденного на месте преступления. Ты, конечно, хочешь того же, если в ту ночь тебя там не было.

Подъехав к тюрьме, она взглянула на часы. Час сорок пять. Если все пройдет хорошо, она вернется к Марку к ужину.

На КПП назвала свое имя в микрофон у окошечка. Ожидая, пока ее пропустят, Вайнона смотрела на тюремный мир – неприветливый серый камень да колючая проволока. На вышке стоял вооруженный охранник, и, проезжая через ворота на парковку, она невольно вздрогнула от страха. Ворота с лязгом захлопнулись за ней.

Она заставила себя собраться. Удивительно, до чего пугает простое посещение тюрьмы. Как Виви-Энн на протяжении многих лет ездила сюда каждую субботу?

В административном здании ее поразил шум. Народу вокруг вроде бы и немного, а стены только что не вибрируют от гула. Это место казалась одновременно зловеще пустым и странно переполненным.

Она оставила подпись на стойке регистрации, получила бейджик с именем, положила в шкафчик сумку и пальто и прошла через рамку металлодетектора.

– Обычно юристы договариваются о встрече с глазу на глаз со своими клиентами, – заметил охранник, сопровождая ее по коридору. Назойливый шум, отдававшийся эхом, усилился. – Вы тут в первый раз?

– Эта встреча ненадолго.

Наконец охранник подошел к нужной двери, открыл.

Вайнона медленно вошла в комнату, чувствуя себя очень заметной в дорогом шерстяном брючном костюме. Сев на свободный стул, она смотрела вперед через оргстекло в отпечатках пальцев, боясь к чему-нибудь прикоснуться. До нее долетали обрывки разговоров, но все нечетко. Справа и слева люди прижимали руки к стеклу, пытаясь совершить невозможное – прикоснуться друг к другу.

Но вот дверь открылась, и появился Даллас в мешковатом оранжевом комбинезоне и поношенных башмаках. Волосы ниже плеч, лицо костистое. Темная кожа как-то побледнела, и все же в нем ощущалась пугающая, необузданная энергия, и Вайноне даже подумалось, что он может перемахнуть через хлипкое оргстекло и схватить ее за горло.

Он взял трубку, спросил:

– С Виви-Энн что-то случилось?

– С ней все в порядке.

– С Ноа?

Она уловила, как дрогнул его голос, увидела ранимость в серых глазах.

– С Ноа все в порядке. Но вообще-то я здесь из-за него. Садись.

– Было бы ради чего садиться.

– Я здесь от имени твоего сына. Он хочет подать ходатайство…

Даллас отшвырнул трубку с такой силой, что она с грохотом врезалась в оргстекло. А потом повернулся и ушел. Охранник открыл ему дверь, и Даллас, не оглядываясь, исчез в зудящем, глухом гуле тюремной жизни.

– Да ты издеваешься, – пробормотала Вайнона.

Она долго еще сидела, глядя на замусоленное стекло, рассчитывая, что он вернется. Когда охранница тронула ее за плечо и спросила, ждет ли она встречи с заключенным, Вайнона встала и, задвинув стул, ответила: «Видимо, нет».

Я ждал возвращения тети Вайноны из тюрьмы на крыльце ее дома. Шел сильный дождь, я весь промок, но мне было все равно. Я видел, как она приехала и выбралась из машины.

У дурацкого фонтана с русалкой она заметила, что я стою под дождем.

«Извини», – сказала она.

Я спросил, что он сказал, но тетя Вайнона сказала, что он даже не стал с ней об этом разговаривать. Типа она ему сказала, чего я хочу, и он просто встал и ушел.

Мне хотелось заорать, или заплакать, или врезать кому-нибудь, но я знаю, что все это бесполезно. Поэтому я просто сказал спасибо и пошел домой.

По дороге домой дождь так усилился, что вода попадала мне в нос, когда я вдыхал. Я открыл дверь и увидел маму. Она сидела на журнальном столике и старалась выглядеть так, как будто все в порядке, но я видел, что она беспокоится. Она встала и подошла ко мне, сказала что-то насчет промокшей одежды.

Я только смог выговорить «папа» и, как полное ничтожество, заревел.

Она меня обняла и несколько раз, как раньше, сказала, что все в порядке, но я знаю, что это неправда. Я сказал, что скучаю по папе, хотя я, черт возьми, не знаю, какой