— Не знаю, почему тебе так противна мысль пойти по стопам своей матери. Я бы все отдала, лишь бы заполучить такой гардероб.

— Но какой ценой? — сказала я. — Дедуля считает, что она продала душу дьяволу.

Мы уселись в такси, я уставилась в окно и почувствовала, что дрожу. Однако дело было вовсе не в маме. Пока мы усаживались, мне показалось, что я заметила, как в «Савой» входит Дарси О'Мара под ручку с какой-то темноволосой дылдой.

Глава 4

— Что-то ты больно тихая, — сказала Белинда. — Приступ несварения?

— Нет, нет. Еда была выше всяких похвал. — Я набрала полную грудь воздуха и выпалила: — Ты, случайно, не обратила внимания, это ведь Дарси мы видели, выходя из «Савойя», или мне показалось?

— Дарси? Не знаю, не обратила внимания.

— Тогда я, наверно, обозналась. Но могла бы поклясться, это был он. Под руку с какой-то девицей.

Весьма хорошенькой, должна сказать.

— Что ж, — вздохнула Белинда, — такие, как Дарси, не отличаются собачьей преданностью, уверена, аппетиты у него здоровые.

— Вероятно, ты права, — ответила я.

Всю оставшуюся дорогу я молчала, погрузившись в глубокое уныние. Похоже, из-за своей глупой холодности я упустила шанс на счастье с Дарси. Но так ли я влюблена, задавалась я вопросом. Он ирландец, католик, в кармане ни фартинга, человек ненадежный и не подходящий мне ни в каком отношении, разве что происходит из благородного семейства. И все-таки стоило мне увидеть его с другой, и сердце сжалось от боли.

К тому же любая встреча с матерью, даже самая мимолетная, повергала меня в тоску. Так много хотелось ей сказать, но всякий раз я упускала момент. И вот, пожалуйста: по всему выходило, что она опять раскрывает объятия какому-то мужчине. То, что я могу повторить ее судьбу, заставляло меня как следует поразмыслить, что будет, если я позволю такому мужчине, как Дарси, увлечь себя. Не знаю, унаследовала ли я ее ветреную натуру, но в том, что я — истинная представительница герцогов Раннохских, у меня сомнений не было. А ведь наш девиз гласит, что «честь превыше жизни»!

Я вернулась в Раннох-хаус в роскошном наряде, который одолжила мне Белинда. Форма горничной и грубые туфли лежали в пакете из «Хэрродса»[4]. Как я ни уговаривала, Белинда настояла на том, чтобы я оставила одежду себе под тем предлогом, что лучшей рекламы ей просто не найти. Все, что требуется, — вручать карточку ее салона каждому, кто похвалит мое платье. Некоторый резон в этом был, хотя, по правде говоря, я виделась со своими венценосными родственниками куда реже, чем она полагала. Насколько я помнила, моя следующая встреча с королевской четой состоится в Балморале[5], куда меня приглашали каждое лето. От нашего замка до королевской резиденции рукой подать. Но в Балморале принято одеваться исключительно по-шотландски.

На полу в темной передней белело письмо. Я с надеждой подняла его. Никаких писем я не ожидала, так как мало кто знал, что я сейчас в Лондоне. Я посмотрела на конверт и едва не выпустила его из рук. Из дворца. Доставлено с нарочным.

Я похолодела. Письмо было написано личным секретарем ее величества. В нем говорилось:

«Ее Величество выражает надежду, что Вы сможете прийти к Ней на чай завтра, седьмого июня. Ее Величество просить извинить Ее за то, что уведомляет Вас об этом лишь накануне, однако дело не терпит отлагательств».

Сперва, конечно, я решила, что Зигфрид узнал меня в форме горничной и поспешил во дворец, открыть неприглядную правду. Меня отошлют в глушь и… Так, одну минуточку, сказала я себе, пусть вы и королева английская, и даже императрица индийская и всякое такое, но никто не сможет меня заставить делать то, чего я не хочу. Вы не можете отрубить мне голову и бросить меня в темницу Тауэра. Сейчас не средние века. Я не сделала ничего дурного. Конечно, убирать чужие дома мне не по чину, но я всего лишь честно зарабатываю свой хлеб. Я никого не прошу о помощи. Стараюсь сама пробиться в это трудное время. Вы должны гордиться моей изобретательностью.

Вот. Именно так. Так я ей и скажу. При этой мысли мне полегчало. Я поднялась к себе и разделась, потом уселась за стол и выписала чек на половину от оговоренной суммы, добавив коротенькую записку, в которой объяснила вдовствующей графине Софии, что внезапное исчезновение горничной было вызвано стремительно развившейся аллергией на лондонскую пыль.

Раннох-хаус, Белгрейв-сквер

Вторник, 7 июня 1932 г.

Дорогой дневник!

Утро-то какое чудесное. Сегодня иду в Букингемский дворец. Чай с королевой. Поесть как следует, наверно, опять не удастся. По правде сказать, этот придворный протокол — такая глупость! А что, если набраться духу, как-нибудь отвлечь Ее Королевское Величество и стащить ломтик кекса? Интересно, чего она хочет? Боюсь, ничего хорошего…

Одеваясь к чаю с королевой, я уже так не храбрилась. Ее величество женщина внушительная. Нет, с виду она совсем не страшная и ростом невелика, но вспомните мою прабабку, королеву Викторию! Она тоже была невысокая, однако целая империя начинала трепетать, стоило ей лишь приподнять бровь. Королева Мария, конечно, не такая властная, но одного взгляда на эту прямую спину, в эти голубые глаза, которые, не скрываясь, оценивают вас… достаточно взгляда, чтобы самый сильный духом человек превратился в дрожащий студень. И только попробуйте ей не угодить.

Я критически осмотрела свой гардероб, выбирая подходящий наряд. Так, только ничего экстравагантного… подарок Белинды тут точно не подойдет. У меня есть несколько довольно красивых туалетов для официальных приемов, но, как ни печально, выбор летних платьев невелик. Мне приглянулось одно, хлопчатобумажное. Однако его нужно было еще как следует отутюжить, а этим искусством я пока не до конца овладела. Когда я закончила, ткань измялась еще сильнее, чем раньше. Не говоря уж о том, что на ней появились подпалины. Времени начинать все заново не было. В конце концов я решила: чем проще, тем лучше, и остановилась на морском костюмчике с белой блузкой. Смахивает на школьную форму, но в нем я хотя бы выгляжу чисто и опрятно. Я добавила последние штрихи — водрузила на голову белую соломенную шляпку (куда ей до той модной штучки, что была на моей матери в «Савойе»), взяла белые перчатки и вышла из дома.

День был удивительно жаркий,