— Ты имеешь в виду мою девственность?

При этих словах две няньки, катившие коляски с младенцами, обернулись и посмотрели на нас с выражением крайнего ужаса.

Мы с Белиндой прыснули со смеху.

— Давай продолжим этот разговор в каком-нибудь менее людном месте, — сказала я и затолкала ее в дверь дома, где находилось ателье Белинды. Когда мы поднялись в крошечную комнатку, она заставила меня перемерить несколько нарядов, прежде чем мы остановились на креп-жоржетовом платье цвета кофе с молоком и прозрачной золотистой накидке.

— Накидки сейчас в большой моде, она отлично подходит к твоим волосам, — сказала Белинда.

И это была чистая правда. Из огромного зеркала до пола на меня смотрел другой человек. Не нескладная дылда, а высокая элегантная девушка, не считая, конечно, обуви. На ногах у меня были практичные черные шнурованные ботинки, в которых ходят горничные.

— Туфли придется купить, — сказала Белинда. — Заскочим по дороге к «Расселу и Бромли».

— Белинда, у меня нет денег. Ты что, не понимаешь?

— Обувь должна гармонировать с платьем, — беззаботно сказала Белинда. — К тому же ты всегда сможешь вернуть долг, когда станешь где-нибудь королевой. Кто знает, может, ты выйдешь замуж за махараджу, и он осыплет тебя золотом.

— Ага, а потом запрет где-нибудь в гареме. Нет уж, спасибо. Предпочитаю менее состоятельного англичанина.

— Как скучно. И как пресно.

Белинда вышла на улицу, взмахнула рукой, и перед нами тут же остановилось такси, страшно заскрежетав тормозами.

— Сначала в «Рассел и Бромли», — бросила она, как будто это было самое обычное дело. Для нее оно таким и было. Но не для меня. Я все еще чувствовала себя Золушкой из сказки.

Белинде понадобилось всего каких-то полчаса, чтобы выбрать для меня пару золотистых лодочек, после чего мы отправились в «Савой». Белинда весело болтала, я же почувствовала, как настроение постепенно улучшается. Такси остановилось перед элегантным портиком, швейцар тотчас распахнул перед нами двери. Я важно шествовала впереди Белинды, чувствуя себя женщиной-загадкой, очаровательной и невозмутимой. Однако длилось это недолго, потому что моя накидка, которая развевалась за спиной, попала во вращающуюся дверь, и меня потащило назад. Накидка принялась душить меня, и пришлось стоять смирно, мучаясь от стыда, пока портье освобождал меня из западни под аккомпанемент довольного хихиканья Белинды.

— Ты хоть понимаешь, что создаешь опасную для жизни одежду? — строго спросила я ее, когда мы шли к ресторану. — Это уже второй раз, когда твой наряд пытается меня убить.

Белинда продолжала смеяться.

— Не припомню, чтобы кто-нибудь жаловался, кроме тебя. Возможно, эти платья и брюки в душе коммунисты, поклявшиеся извести под корень род Виндзоров.

— Тогда я точно не позволю тебе продавать свои творения моим кузинам. — Я поправила застежку, которая немилосердно впивалась мне в шею, и мы подошли к обеденному залу.

— Вы заказывали столик, мисс? — спросил метрдотель.

— Моя имя — Белинда Уорбертон-Стоук, а это — леди Джорджиана Раннохская, и мы очень проголодались. — Купюра скользнула из рук в руки, и нежный голос Белинды продолжил: — Но, к сожалению, не заказали столик. Однако я уверена, что вы будете ангелом и найдете для нас местечко в каком-нибудь уголке.

— О, миледи, прошу вас. Разумеется, это такая честь для нас. — Он поклонился мне и проводил нас к отличному столику на двоих. — Я сейчас же распоряжусь послать за шеф-поваром, чтобы он лично рекомендовал вам блюда.

— Должна заметить, от имени бывает прок, — сказала я, пока нас усаживали.

— И тебе следует чаще им пользоваться. Тебе бы открыли кредит где угодно, только пожелай.

— О нет, я не собираюсь влезать в долги. Ты же знаешь девиз нашей семьи: «Честь превыше жизни».

— Нет ничего бесчестного в долгах, — сказала Белинда. — Подумай о налоге на наследство, каким бременем оно легло на плечи твоего брата, когда ваш отец застрелился.

— Да, но он продал половину поместья, фамильное серебро и нашу собственность в Сазерленде, чтобы выплатить все до последнего фартинга.

— Как благородно с его стороны, просто скулы сводит от скуки. Хвала Господу, в моем роду были только джентри, никаких аристократов. Даже если и уронишь семейную честь, то падать не высоко придется. Разумеется, мой прадедушка был торговцем. Твоя родня никогда бы не стала с ним якшаться, хоть он мог бы скупить добрую их половину на корню. Как бы то ни было, пороки низшего сословия мне нравятся куда больше, и раз уж мы заговорили о пороках, ты никогда не рассказывала мне о…

— О чем?

— О том, как ты, дорогая, лишилась невинности. Я надеюсь, ты ее лишилась? Такая морока эта девственность…

К сожалению, кожа у меня такая светлая, что стоит мне чуть покраснеть, каждый сразу заметит.

— Ты ведь больше не девственница? — громким звенящим голосом требовала ответа Белинда; люди за соседними столиками начали поглядывать на нас с интересом. — О, нет. Не может быть. Да что с тобой, Джорджи? Тем более когда у тебя под рукой есть человек, который готов, желает и очень даже способен помочь тебе в этом деле.

Несчастный официант, который как раз наливал воду в наши бокалы, чуть не выпустил графин из рук.

— Белинда, — зашипела я.

— Разве этот удалец Дарси О'Мара уже скрылся с горизонта?

— Вообще-то да.

— Но как же так? Что случилось? Когда я видела вас двоих вместе последний раз, вы были весьма расположены друг к другу.

— Мы не ссорились. Ничего такого. Он исчез. Вскоре после того проклятого приема. Ни разу не позвонил. Я не знаю, куда он уехал.

— И почему ты не разыскала его?

— Как бы я могла? Если он не хочет иметь со мной никаких дел, я уж точно не стану вешаться ему на шею.

— А вот я бы стала. Он, несомненно, один из самых интересных мужчин в Лондоне. Посмотрим правде в лицо: их почти совсем не осталось, а я сейчас просто умираю от сексуальной неудовлетворенности.

Шеф-повар, который как раз подошел к нашему столику, принялся с сосредоточенным видом выравнивать столовые приборы. Белинда заказала салат из листьев эндивия с копченым лососем, отбивные из молодого барашка на гриле, к которому подали удивительно мягкий кларет. За отбивной последовал прекрасно приготовленный хлебный пудинг. Когда мы покончили с едой и собирались было приняться за кофе, до нашего слуха долетели какие-то громкие звуки с другой стороны обеденного зала. Их можно было принять за ослиный рев. Какой-то человек встал из-за дальнего стола и направился в нашу сторону, сотрясаясь от смеха.

— Ну и дела! — воскликнул он, лавируя меж столиков.

— Сама видишь, что я имела в