спектакль, не лишайте себя удовольствия поднять занавес, — сказал я и подмигнул Леночке.

Честно? Я понятия не имел, что она от меня хочет. Леночка вскинула брови, решила, что я ломаю комедию, резко потянулась через стол и ткнула пальцем в край чёрной пластины. Та ожила. Экран засветился, и на нём появилось видео.

Н-да.

Всё работало без кассеты и кнопок. Красота. Мир определённо ушёл в сторону удобства.

На экране пошло видео, и я увидел прежнего хозяина тела — в белом халате, с зажатой улыбкой. Вокруг толпились пацаны: холёные, крепкие, наглые, в явно дорогих тряпках не с толкучки. Несколько человек держали в руках бескнопочные штуки, похожие на ту, с которой я смотрел это кино, только поменьше.

Один пацан — высокий, крепкий, с наглой мордой — стоял почти вплотную к Роме и говорил в лицо с откровенным пренебрежением.

— Роман Михайлович, а если я сейчас очень-очень злюсь, мне подышать или поплакать? — протянул он под общий гогот.

Кто-то сзади едко добавил:

— Не, сначала границы обозначь!

Рома поднял ладони, что-то начал говорить спокойно, как с книжки читал — про агрессию, принятие и форму реакции. Высокий шагнул ближе и с улыбкой, почти лениво, толкнул его плечом. Не ударил. Хуже. Проверил — насколько далеко можно зайти.

Рома попятился, заливаясь румянцем. Вот на этом всё и началось. Ну или кончилось, смотря как смотреть.

Я это понял сразу. Стая такие вещи считывает быстрее, чем человек успевает договорить свою умную мысль. Дал назад — считай пропал.

На втором видео всё было ещё гаже. Столовая. Тот же «красавчик» шёл за прежним Ромой и передразнивал его походку, голос, жесты. За кадром ржали так, что давились слюной. Потом один щегол подлетел сбоку и отвесил Роме явный поджопник. И вся столовая это увидела.

— Как вы можете это прокомментировать? — холодно спросил очкастый.

Я, не отрывая глаз от экрана, хмыкнул:

— Терапия телесная.

Елена Сергеевна дёрнулась, будто я плюнул в неё. Толстый кашлянул в кулак, не поняв, то ли я хамлю, то ли уже окончательно съехал. А мне в этот момент было всё равно. На экране стая уже явно села Роме на голову и ноги свесила. Авторитета у прежнего меня в коллективе не было как такового.

Видео оборвалось.

— Этого достаточно? — сухо спросил Дмитрич, забирая свою коробочку.

— Вполне, — сказал я.

И это было честно. Мне хватило. Предшественника не просто не уважали, а уже растоптали и записали в разряд безопасных игрушек. А если стая однажды тебя так прочитала, обратно через слова не вернёшься.

Дмитрич чуть подался вперёд.

— Как вы думаете, спонсор после этого выделит нам средства? А между прочим, с минуты на минуту он выйдет на связь и потребует заверений. Как мне смотреть ему в глаза, подскажите, Роман Михайлович?

По видео, значит, уже и разговаривать можно. Хорошо живут потомки. Тут мне, определённо, кое-что уже нравится.

— Кто спонсор? — спросил я.

— Простите? — Дмитрич насторожился.

— Я спросил: кто спонсор проекта? Раз уж всё так серьёзно. Чтобы понимать, кто именно собирается меня сейчас лечить.

Леночка не удержалась:

— Куда вам разговаривать. Расскажете ему про свои телесные практики?

Я перевёл на неё взгляд.

— А вы знаете, это отличная мысль.

Дмитрич тут же подхватил, уже раздражённее, чем прежде:

— Вот да, Елена Сергеевна, пусть и объяснит ему. Почему мы нашли замену. Я не собираюсь в очередной раз оправдываться как мальчишка.

Я посмотрел на него внимательнее.

— Вы слышали, я вам прямо говорю — мы нашли вам замену, — ядовито выдал глист, который, судя по его выдернутой губе, меня не переваривал.

— Новый специалист прибудет через неделю, — сказал директор. — Мы тянули с решением до последнего, надеялись, что вы хотя бы дотянете до смотра. Но в вашем текущем состоянии лагерь вы не удержите. И чтобы вы понимали цену вопроса до конца: в красной группе сидит Леон.

— Леон? — переспросил я.

Само имя мне не понравилось сразу. Даже не потому, что редкое, а потому, что в нём уже слышалось всё это новое время — бабки, понт, выверт и желание назвать сына не по-людски, а с претензией.

Директор сухо кивнул:

— Да. Леон Петрович. Самый проблемный участник этого заезда. И сын главного инвестора проекта. Тот самый, с которым вы… — директор расплылся в улыбке.

— Телесную терапию практикуете. Через месяц Леон должен подписать согласие на переход под семейное управление и вернуться в контур отца, — сухо добавил Дмитрич. — Это условие, на котором Пётр Аркадьевич вообще продолжает финансировать проект. Сейчас он отказывается подписывать всё, срывает занятия, бьёт персонал и работает на публику. Если мы не вернём его в рамку, весь «Форпост» закроют как дорогую показуху.

— Хм, — хмыкнул я и снова двинул самоходную собачку.

На этот раз потому, что видел, как это раздражает весь квартет.

Картина складывалась всё яснее.

— Перейдём к простому выводу, — сказал Дмитрич. — Вы не удержали группу, потеряли авторитет и сорвались лично. Вы стали фактором риска для прое…

Он осёкся, потому что в этот момент на столе загудела другая стекляшка, поменьше. Седой дёрнулся на автомате, схватил её, ткнул пальцем, потом развернул чёрную пластину на столе к себе. Экран вспыхнул, и на нём появилось лицо.

И меня аж качнуло изнутри.

Твою же… с экрана на меня смотрел Петька! Уже не окровавленный браток из моего кабинета. Старше, морда суше, взгляд жёстче и одет дороже. Но это был он. Живой. Через тридцать лет. Смотрел с плоского экрана так, будто сидел напротив.

Мне пришлось приложить усилие, чтобы не выдать шок.

Дмитрич тут же расплылся в вежливости и залебезил, как шавка перед хозяином.

— Пётр Аркадьевич, здравствуйте.

— Здорова, Женька. Ну как там мой Чингачгук? Поумнел или всё так же стены башкой проверяет?

И вот тут у меня внутри наконец сложилось всё остальное.

Леон.

Ну конечно.

Вот, значит, чей это сынок с выставочным именем. Теперь понятно, откуда тут столько суеты, почему у этих за столом рожи как перед расстрелом и отчего весь лагерь, похоже, пляшет вокруг одного мелкого урода. Не проект они спасают. Они отцу должны показать результат. Причём быстрый, такой, который можно пощупать руками и положить на стол.

Я покосился на экран ещё раз. Пётр стал старше, суше, тяжелее мордой, но это был он. И смотрел он сейчас не