Верёвка висит. Табуретка валяется. Записка на столе. Полный набор для слабого мужика, которого сейчас будут жалеть, откачивать и списывать в тряпки.

Нет уж.

Я быстро сдёрнул верёвку с трубы, швырнул под стол, ногой отпихнул табуретку и схватил со стола листок, на котором корявым почерком было выведено: «Не могу больше. Простите».

Ага. Полный комплект.

В дверь врезали снова.

— Я сказала, откройте!

— Иду, голубушка, — прохрипел я, и собственный голос мне сразу не понравился.

Чужой. Мягче, слабее, срывается вверху. Ничего. И не такое выправляли.

Я отвёл защёлку, убрал табуретку и открыл.

На пороге стояла женщина лет… а вот чёрт её знает скольких. На шее уже была та самая сетка морщин, что обычно приходит после сорока, а вот лицо — гладкое, ухоженное, но чуть одутловатое, будто либо пьёт, либо спит плохо, либо всё вместе. Собранная, жёсткая, в дорогом спортивном костюме и, между прочим, с ладной фигурой, которую этот самый костюм только подчёркивал.

В руке у неё была вторая такая же записка — близнец той, что лежала на моём столе. Увидев меня, она быстро скользнула взглядом по шее, по кабинету за спиной и тут же вошла внутрь, протиснувшись мимо меня.

— Вы совсем с ума сошли? — сказала она с нажимом. — Вы понимаете, как это выглядит?

Я прикрыл дверь и прислонился к ней спиной, всё ещё давя головокружение. Она махнула листком у меня перед лицом.

— Это что такое? Вы закрылись, не выходите на связь, подсовываете вот это… Вы вообще соображаете, что сегодня происходит в лагере?

Я посмотрел на листок и забрал записку из её руки. Тут надо было брать роль сразу. С ходу. Пока тебя ещё считают тем, кем ты уже не являешься.

Я прочитал строчку и чуть выгнул бровь.

— Это рабочий материал, милочка. Чего вы так нервничаете?

Она даже моргнула.

— Что?

— Техника доведения мысли до внешнего абсурда, — сказал я и поднял на неё глаза. Выдержал паузу и добавил: — Видите, как быстро включились? Значит, контакт есть.

Секунду она просто смотрела на меня. Вид у неё стал такой, будто я только что всерьёз предложил ей лизнуть розетку в рамках терапии. Хороший вид. Полезный. Когда человек ждёт перед собой сломанную тряпку, а получает наглую спокойную морду, ему всегда нужно время перестроиться.

— Вы… — начала она и осеклась. — Вы сейчас издеваетесь?

— Зависит от того, как вы привыкли понимать работу, — ответил я, положил записку на стол и одёрнул рукав чужой рубашки. — Но раз уж вы здесь, давайте без кружка самодеятельности. Что случилось?

Я сразу заметил, как её перекосило. Потому что вопросы должен был задавать не я. А я вдруг развернул всё так, будто это не я только что стоял на табуретке с верёвкой на шее, а она ворвалась ко мне с истерикой во время важного процесса.

— Что случилось? — повторила она. — У вас разбор через пять минут. Вас уже ищут по всему корпусу.

Наверху сидят директор, куратор и методист, и все ждут только вас. И если вы думаете, что после этого цирка…

Она осеклась, потому что я уже прошёл мимо неё к вешалке, снял чужую куртку и быстро проверил карманы. Ключи, смятый платок, дешёвый ингалятор.

Н-да. Отличное мне досталось хозяйство.

— Как вас зовут, кстати? — спросил я на ходу.

Она опять зависла.

— Что?

— Вас. Как зовут, синеглазка?

— Елена Сергеевна.

— Хорошо, Елена Сергеевна, — сказал я. — Пошли.

— Куда это «пошли»? — сказала она уже растеряннее. — Я вас вообще-то не приглашаю… я… я вас веду!

— Тем более, — ответил я. — Ведите, раз у нас дамы приглашают кавалеров. Я весь в вашем распоряжении.

Она оглядела меня ещё раз, уже внимательнее и с явным недоверием. Правильный вопрос у неё в глазах мелькнул, но вслух она его не задала.

Мы вышли в коридор.

Глава 3

Коридор тянулся длинный и светлый. Одинаковые двери по обе стороны, со стеклянными вставками и с ровным белым светом под потолком. Здесь всё было настолько вылизано, что у меня сразу зачесалось внутри.

На стенах висели цветные листовки про доверие, коммуникацию, личные границы и прочую гладкую муть, которой здесь, видимо, заменяли простое человеческое слово: порядок.

Я шёл рядом с Еленой Сергеевной и быстро собирал мир по кускам.

Стены гладкие, без единой царапины. Пол светлый, не дощатый, а будто литой. Двери тяжёлые, с доводчиками — сами мягко дотягиваются, без хлопка. Углы не обиты, косяки целые и краска свежая. Всё дорогое, чистое, обустроенное, только в самой ткани места уже сидела какая-то рыхлость, что ли. Слишком много лоска было вокруг.

В Союзе такого не было. Доски были проще, стены грубее, но зато страна была самой читающей в мире и человека в космос запустила. А потом в девяностые полезли все эти американские школы: ремонты, финансирование, новые вывески, импортная мебель. Как будто если открыть денежный кран, то у людей автоматически прибавятся и мозги, и хребет. Не прибавились.

И здесь, глядя на этот сияющий коридор, я видел уже следующий этап той же болезни. Всё гладкое, красивое, дорогое — и при этом конкретное такое отупение. Я таким местам не верил.

На одном из поворотов я заметил под потолком маленький чёрный глазок, вмонтированный в угол.

Камера.

Я замедлил шаг на полсекунды, просто чтобы убедиться. Да, смотрит, вон мигает красным светодиодом. Значит, здесь ещё и записывают всё подряд. Тоже удобно…

Чуть дальше у одной из дверей я заметил ещё одну штуку — возле косяка вместо нормальной замочной скважины торчала узкая чёрная пластина с зелёным огоньком.

Я скользнул по ней взглядом, ничего не меняя в лице. Удобно придумано. И очень по-новому.

— Вы хотя бы понимаете, что ваша песенка спета, Роман Михайлович? — спросила на ходу Елена Сергеевна.

Я продолжал смотреть по сторонам.

— Какой кошмар, — сказал я. — И что же стряслось?

Она вздёрнула подбородок и пошла быстрее.

— Что стряслось? Вы тут цирк устроили. Вас вообще хоть что-то ещё волнует?

— Пока да, — ответил я. — Любопытно только, до какой именно катастрофы я у вас сегодня дослужился.

Она резко остановилась, развернулась на каблуках и впилась в меня своими злыми, прищуренными глазками.

— Вас перестали слушать. На вас снимают видео. Вас передразнивают, и ваши сессии