гнида. Ты тоже хорош. Но если бы этой ночью на мой порог пришёл он, я бы сперва точно так же закрыл ворота, а уже потом разбирался. Потому что дом держится правилом, а не вашими разборками.

Петя хмыкнул. Я видел, как в нём кипит злость, как он ещё пытается нащупать последнюю лазейку.

— Значит, так, — сказал я. — До утра ты здесь останешься, но никакого адреса не будет.

Петя прищурился.

— Может, тогда прямо сейчас выгонишь?

— Прямо сейчас я тебе говорю: здесь ты ничего не получишь.

Он замолчал. Из телевизора снова полез рекламный шум, и я, взяв пульт, убавил звук совсем. Петя наконец отвёл взгляд, чуть кивнул, будто принял сказанное, и даже отошёл к окну.

— Понял, — сказал он.

Вот тут он и решился. Я понял это уже потом, когда прокрутил в голове весь порядок его движений. Когда человек упирается в тупик и видит, что дальше не пройти, у него внутри остаются две дороги: сдать назад или пойти на пролом. Петя выбрал пролом.

— Значит, не договорились, — шепнул он.

Он чуть развёл руками, будто собирался отойти ещё дальше, и в следующую секунду ударил. Низко, с близкой дистанции, короткой заточкой, которую до этого держал в рукаве.

Я успел среагировать, но не уйти до конца. Всё-таки Петя был куда моложе и не зря когда-то считался одним из моих лучших учеников.

Петя тут же отскочил. Даже не посмотрел на меня. Сразу рванул к шкафу.

Вот как быстро он после удара перестал играть. Дёрнул дверцу, полез внутрь, выдрал одну папку, вторую, третью и начал яростно перебирать старые дела, шурша листами.

Я опёрся рукой о стол. Мир начал сужаться. Края лампы поплыли, фото на стене задвоилось, в животе жгло так, будто туда загнали раскалённый прут. Дышать стало трудно.

Петя швырнул очередную папку на пол и выругался.

— Где они?

Он полез в нижний ящик, потом в верхний, выдрал ещё какие-то бумаги, быстро понял, что нужного нет, и только тогда повернулся ко мне. Лицо у него уже стало другим — перекошенным, пустым. Последнюю черту он уже перешёл и сам это знал.

— Где дела? — процедил он.

Я посмотрел на его разбитую морду. И вдруг мне стало почти спокойно. Потому что именно этого я и ждал с того самого мига, как он первый раз мазнул взглядом по шкафу.

Главное я убрал заранее.

Петя шагнул ближе.

— Где, я спросил?

Я втянул воздух, который уже почти не слушался, и ответил:

— Поздно, Петя. Главного здесь уже нет.

Он застыл на секунду, и следом в нём всё будто рухнуло разом. Пустое, чёрное понимание накрыло Петю с головой — он сделал самое последнее и всё равно не получил нужного.

— Сука, — выдохнул он.

Может, хотел ещё что-то сказать, но я уже почти не слышал. Мир начал уходить назад, как берег от лодки. Лампа над столом поплыла, телевизор в углу стал просто серым пятном. Только фотография на стене, где они с Васей стояли рядом, снова попалась мне в глаза. Молодые, сильные. Ещё не дошедшие до этого дна.

Вот и вся разница, подумал я. Полосу они когда-то проходили вдвоём, а к финишу каждый пришёл уже по-своему.

Боль уже не жгла так резко. Она разлилась тупой тяжестью и начала тянуть вниз.

Петя стоял надо мной, с заточкой в руке, среди вывернутых бумаг, распахнутого шкафа и лампового света, который делал весь кабинет каким-то тесным. Он пришёл сюда за главным, вырезал последнюю преграду и всё равно остался с пустыми руками.

И это почему-то радовало.

Не победа, конечно. Какая тут победа. Но дом он всё-таки не взял.

А потом свет стал тухнуть, и кабинет поплыл уже окончательно.

Глава 2

Удушье я почувствовал раньше, чем понял, где нахожусь.

Сначала ушёл пол из-под ног. Потом в шею врезалась петля — резко, зло, без предупреждения. В глазах сразу вспыхнуло белым. Воздух обрубило, и тело дёрнулось само.

Задней мыслью тотчас мелькнуло — тело не моё. Оно чужое и слабое. Я слишком отчётливо почувствовал разницу. Моё прежнее тело, пусть и ослабшее с возрастом, в этот момент уже бы работало. Это… это словно предпочло заранее сдаться.

Думать, что происходит и как это вообще возможно, времени не было. Я пришёл в себя ровно в ту долю секунды, когда ход ещё можно было вырвать назад. И эта оболочка, в которую меня занесло, мне точно не принадлежала.

Руки сами рванули вверх, на зверином рефлексе. Пальцы вцепились в верёвку. Я дёрнул вниз, крутанулся, коленом ударил в пустоту, пытаясь нащупать хоть какую-то опору.

Табуретка, с которой это чучело до меня собиралось уйти в мир иной, уже заваливалась набок, скребя ножкой по полу. Верёвка резала шею, в голове грохотало, а в ушах скрипело так, будто туда песка насыпали.

Я рванул ещё раз, уже всем телом, дёрнул плечом, и петля сползла с горла на подбородок. Я сорвал её с себя и рухнул на пол вместе с табуреткой.

Воздух влетел в лёгкие с такой болью, что я на миг решил: поздно. Потом в груди рвануло ещё раз, я закашлялся, перевалился на бок и вцепился ладонью в пол. Живой. Пока живой.

Я сидел на полу, хватал ртом воздух и быстро собирал картинку. Дверь напротив подпёрта табуреткой. На столе справа пузырёк с успокоительным, рядом стакан с остатками воды. Окно распахнуто настежь, штору тянет сквозняком.

Верёвка на трубе под потолком была завязана криво, по-дилетантски, в спешке. Будто человек долго боялся, а потом вдруг решился и полез делать, толком не умея даже этого.

Я выругался себе под нос и потёр шею. Болело знатно. Под пальцами уже наливался кровоподтёк.

Хорошо хоть это тело ушло в отключку не минутой позже. Ещё немного — и я бы снова стал покойником.

А потом на меня накатила уже настоящая реальность.

Это что, простите за мой французский, за дерьмо? Где я вообще и какого чёрта тут творится?

Я ведь только что умер после того, как предатель Петька продырявил мне брюхо. А теперь что?

Я на автомате потянулся к ране меж рёбер. Но ни крови, ни дыры от заточки там не было и близко.

Японский городовой… это что ещё за фокусы⁈

Я уже понимал, что кабинет не мой, но всё равно ещё раз огляделся — уже с быстро тающей надеждой.