научились принимать меры против них, ограждать общество от них, как научились действовать при встрече с хищным зверем, буйным животным, опасными насекомыми или змеей. А как быть с фашистами? Их действия не назовешь ни человеческими, ни скотскими. От них можно ожидать только дьявол один знает что! И поэтому бороться с ними надо беспощадно, до конца, до последнего дыхания…　

— Скоро все будет готово, — отозвался Михаил, — и мы сможем бежать.　

План побега был простой. Заранее разведав и изучив состояние охраны, проволочных заграждений, мы решили сначала пролезть в женский лагерь, а уже оттуда резать проволоку, стараясь вырваться наружу. В таком случае от внезапного огня слева нас мог немного прикрыть бетонный колодец, который находился как раз посредине этого ряда колючей проволоки. Правый часовой стоял подальше, и мы ни деялись, что он может промазать в ночной темноте. Да и лощинка за женским лагерем глубиной в полметра нас могла частично предохранить. Бежать непосредственно из мужского лагеря было слишком опасно: часовые могли услышать, слишком близко они стояли. Кроме того, на нашем участке не было ни высокой травы, ни кустов за оградой, как за женским лагерем.　

И вот однажды с первыми же сумерками мы улеглись спать, не ожидая, когда гитлеровцы снова начнут загонять пленных в бараки овчарками. Было условлено: спать 3–4 часа. Кто первый проснется, тот поднимает всех.　

Раньше всех проснулся я. Вышел из барака. Стояла ясная лунная ночь. На соседней вышке постукивали каблуки часового. Медленно прохаживались патрули. Далеко в лесу хохотал филин. Кругом было тихо и спокойно. Только из соседнего барака слышался чей-то кашель и стоны. В водопроводном колодце, что в центре лагеря, тоскливо журчала вода, из крана сиротливо падали в лужицу тяжелые капли.　

Бежать было совершенно невозможно. Предательская луна ярко освещала весь участок у ограды. Однако, вернувшись в барак, я растолкал товарищей. Сначала поодиночке все вышли, чтобы ознакомиться с обстановкой, затем снова собрались все вместе. Было заметно, что каждого смутила эта яркая луна, но высказать вслух свои опасении никто не решился.　

— Ну, как? — начал Ванюшка, самый молодой и самый нетерпеливый из нас.　

Все молчали. Все думали об одном. Наконец Григорий сказал:　

— Знаете что, ребята, не уйти нам сегодня. Ночь тихая и светлая. Не было еще случая, чтобы из лагеря убежали более трех человек. А сегодня все слышно и все хорошо просматривается кругом.　

Каждый в душе был согласен с этим, но все вдруг сразу набросились ни Григория, каждый говорил о том, что бежать надо сейчас же, дальше терпеть нельзя. Мы все горячо обвиняли Григория в трусости, нерешительности. Григорий яростно защищался. Постепенно ему удалось убедить всех, и наш спор затих.　

Утром в лагере царило всеобщее возбуждение: ночью убежало пять человек. Я немедленно поделился новостью с Николаем.　

— Эх, черт! Почему не мы… — сквозь зубы процедил он.　

Подошел к нам и Ванюшка.　

— Слыхали?　

— Знаем.　

— Это все Гришка попутал. Не было бы его — ушли бы.　

— Подождать бы нам ночью пару часов, тогда и убежали бы. Утро, говорят, пасмурное было.　

— Эх…　

Разыскали Григория, и весь свой гнев, все свое разочарование и досаду вылили на него. Михаил тоже присоединился к нам.　

Григорий чувствовал себя виновным во всем. Он и не пытался оправдываться. Ведь ночью-то все были с ним согласны.　

— Я виноват, ребята. Ну, ладно, давайте будем уходить сегодня, — сказал он, желая скорее опять помириться.　

— Думаю, что сегодня уйти будет еще труднее, — вставил я.　

Весь лагерь только и говорил, что о сегодняшнем ночном побеге. Рассказывали, будто побег возглавил один полковник, что он старый член партии и что партбилет у него был прибинтован к ноге. Это очень встревожило меня. Товарищи ведь знают о моем партбилете. А что будет, если кто-нибудь проболтается?　

Коммунист в плену! Трудно было поверить в это. Отцы и деды наши томились в застенках, гордо шли на расстрел, ни виселицу. Я мог представить коммуниста, сгоревшего в топке паровоза, убитого залитым в глотку расплавленным свинцом, замученного иголками, загнанными под ногти… Но я не представлял никогда раньше коммуниста в плену. И только сейчас почувствовал, что это гораздо хуже тюрьмы, пыток, истязаний. Чувство невыполненного долга, вынужденное бездействие томило и угнетало. Партийный билет, зашитый в одежду, обжигал кровоточащей раной совести всю мою душу…　

Большинство пленных одобряло побег, называло смельчаков молодцами.　

Среди немцев тоже наблюдалось большое волнение. Солдаты бегали по лагерю с ножницами, гвоздями, пучками проволоки. Гитлеровцы затягивали проделанные ночью отверстия, наводили новые ряды проволоки, поднимали ее выше. Канавы под оградой тщательно забивались кольями, утрамбовывались землей.　

— Зашивают прорехи-то, — говорили пленные.　

— Да, убежать теперь труднее…　

Одновременно фашисты начали повальный обыск. Обыскивали все бараки, перетряхивая и прощупывая солому, на которой спали заключенные. В бараке с беженцами перевернули телегу, вытряхнув на землю все ее содержимое с грудным ребенком. Голый малыш, плача, покатился по асфальту… Вспороли два матраца, набитые тухлой соломой. Из соседнего барака вытащили пять кузнечных ножниц.　

Так вот они что ищут! Они боятся, как бы еще кто-нибудь не сбежал. У меня сердце оборвалось: а вдруг они найдут наши ножницы…　

Появился обермерзавец и объявил: сегодня будут приняты все меры, чтобы парализовать любые попытки к бегству.　

Я поторопился в барак, надо было проверить, цел ли наш инструмент. К великому счастью, он, искусно замаскированный, оказался на месте.　

Однако пришлось вскоре горько разочароваться. Явилась новая команда гитлеровских «строителей», чтобы наложить на ворота новые накладки и засовы. Фашисты решили все двери ночью запирать на замок. Уборную на ночь устроили прямо в бараке: в каждом отделении вкопали в землю бочонок. «Для аромата», — тут же успел сострить кто-то. Внутри лагеря был установлен новый пост — часовой с собакой, а внутри каждого барака должны были дежурить полицейские, завербованные из самих пленных.　

Что делать? Теперь невозможно будет выйти из барака после отбоя. Сделать подкоп? Взломать стену? Разобрать крышу? Но все это заметит и дежурный внутри барака, и часовой. Ну, «внутреннего врага» можно, допустим, уничтожить, а дальше? Ведь небольшую площадь лагеря охраняют четыре пулеметчика, проволочная ограда, патрули. Да еще этот часовой с собакой…　

И все-таки надо было бежать отсюда во что бы то ни стало, не страшась опасности. Рассуждать о том, что будет, если вдруг откроют огонь, не приходилось. Это было бы чрезмерной роскошью в нашем положении. Мы должны были выжить. Обязательно выжить, во имя борьбы, во имя жизни на земле.　

Но как бежать? Мои товарищи уже думали об этом. Николай категорически заявил, что дальше откладывать невозможно, ибо условия к