машут. «Чего мне бояться, коль я из тюрьмы», — думаю. Подошел к ним, а они мне прямо говорят: «Нам стекло битое надо». Сначала я делал вид, что не понимаю ничего. А они без всяких задних мыслей рассказали, что на хлебозаводе работает какой-то их знакомый и они договорились, что он сможет подсыпать немцам в тесто битого стекла. Им же надо достать это стекло. Я думал сначала, что это ловушка, но они ничего у меня больше не просили и условий никаких не ставили. Больно уж откровенны эти деды: «Насыплем, говорят, — немчуре дряни в хлеб, а сами дадим ходу с этим нашим тестомесом». А потом сказали мне, куда нужно отнести стекло.　

Вот оно что! Оказывается, не только мы одни думали над тем, как принести даже в таких условиях пользу родине. На следующее утро мы колотили и толкли на камнях битое стекло. А ночью в двух узлах отнесли его в условленное место. Через день проверили: узлы исчезли.　

Побывали мы и на уборке хлеба. Однажды с утра, вооружившись косами, с нашей бабкой Шаматой и другими односельчанами отправились в поле.　

Там уже собралось несколько человек. Люди настороженно молчали, только иногда, тяжело вздыхая, перекидывались двумя-тремя фразами.　

— О-ож, и что это будет, — сказала пожилая женщина, опасливо озираясь вокруг.　

— Будет одно, мамаша, — не задумываясь, ответил я, — придет время, и мы погоним немцев в хвост и в гриву.　

— Наполеон до Москвы дошел, а бежать пришлась обратно, — тут же добавил Николай.　

— А вот я видел газетку, так там Бендера какой-то пишет про самостийну украинско-казацку державу, — будто бы безразлично начал один мужчина, по виду из «примаков».　

— А вот эту дырку ты не видал? — Николай выхватил из кармана пистолет и покрутил им перед носом у «примака».　

— Да я… я… ничего, товарищ…　

— Тифозная вошь тебе товарищ. Помни только: у немцев служить, а расчет у своих получать придется.　

Поговорили, поделили колхозную рожь и начали косить.　

Я пошел по краю поля, налегая на пятку косы, врубаясь в стену переспелого жита. Хлеб стройно ложился на стерню колосом вперед, колосья тут же осыпались. Руки, до боли я суставах сжимавшие косовище, ныли от напряжения. Я со злостью махал косой, не испытывая ни малейшего удовольствия от работы, которая с юных лет всегда казалась такой благодатной.　

— Не то… не то… не то— шептал я в такт взмахам косы. Не то оружие было в тот день в моих руках!　

Но бабка Шамата осталась довольна моей работой. На следующий день она раньше обычного поднялась и затопила печь. Принарядившись и посыпав песочком земляной пол, она принялась стряпать галушки и вареники.　

— Сегодня у нас большой праздник. Работать грех. Все нынче в церковь пойдут.　

— А что за праздник, бабуля? — спросил я.　

— Александра Невского праздник. Раньше его не праздновали так.　

«Может, это и не плохо, — подумал я, — что люди Александра Невского помянут, а заодно и вспомнят, кого он бил».　

— Ну, а пока я вареников приготовлю, ты, парень, почитай вот книжечку. Внучка по ней училась.　

И она сунула мне «Книгу для чтения» для четвертого класса. Я поблагодарил, улыбнулся бабушкиной внимательности и раскрыл книгу наугад где-то на первых страницах. И тут словно кипятком меня обожгло. Я прочел: 　

«Во дни сомнений, во дни тягостных раздумий о судьбах моей родины, ты один мне поддержка и опора, о великий, могучий, правдивый и свободный русский язык! Не будь тебя — как не впасть в отчаяние, при виде всего, что совершается дома? Но нельзя верить, чтобы такой язык не был дан великому народу!»　

Не знаю почему, но меня аж в жар бросило. Так отвечали моему настроению эти замечательные тургеневские слова. Будто бы нарочно подсунула мае бабка эту книгу. И когда от своих «хозяев» пришли мои товарищи, я не выдержал и сказал:　

— Не могу я, хлопцы, так больше сидеть сложа руки. Сегодня же пойду на настоящие дела. Как хотите, если не пойдете со мной, то я пойду без вас.　

— Правильно! — с жаром подхватил Ванюшка. — Я тоже так не могу! Согласен, обязательно пойду с тобой. Мы ведь не с голыми руками. А наши гранаты?　

— Судьба ваша не домоседская, — поддерживала меня бабка Шамата. — Идите, соколики, идите, да совесть берегите.　

Не успели мы позавтракать, как явился тип из представителей «новой администрации» и объявил нам, что по приказу бургомистра все военнослужащие должны завтра явиться в комендатуру на регистрацию. Нам тоже надо было явиться.　

Недолго раздумывая, мы решили сегодня же уходить. Тут же навсегда попрощались с гостеприимной бабкой Шаматой.　

А ночью, как только истлело кровавое пламя заката, мы закидали гранатами две автомашины противника. Раздались тяжелые взрывы, и машины, ткнувшись в кювет, вспыхнули, как коробки со спичками…

И снова переспелыми хлебами и перелесками мы уходили от опасного места. Через несколько часов ходьбы мы вышли, наконец, на поле, засеянное сахарной свеклой. Усталые, брели мы по жухлой ботве, ежеминутно спотыкаясь в темноте. Кругом стояла звенящая тишина.　

— Молчит что-то Киев сегодня, — послышался грустный голос Николая.　

— Устали, наверное, отдыхают… — и снова — шаги, легкий хруст ботвы, писк потревоженной мыши.　

— Эх, попасть бы на ту сторону и взглянуть, что делается там…　

— Ты думаешь, там легче?　

— Что бы там ни было, был бы все-таки среди своих…　

— Да где же эти чертовы курятники? Ты, Николай, не ошибся в направлении?　

— Не может быть. Еще шагов с… Ох! — Николай споткнулся. — Да вон они! Мне кажется, это они там темнеют.　

И действительно, это были те самые курятники, к которым мы направлялись. Еще несколькими днями раньше, работая в поле, мы заметили их. Колхозники до войны вывозили птицу на свекловичные поля. Куры паслись на свекле, клевали разных червяков и насекомых.　

Подошли поближе. Николай долго шарил внутри нескольких куриных жилищ и, наконец, позвал:　

— Сюда, ребята. Кажется, ничего. Только пахнет тут. Да и вшей куриных, наверное, не оберешься.　

— Терпи, Николай, — откликнулся Ваня. — А что касается вошек, — ты не бойся: твои куриных заедят…　

Мы забрались в курятник, разрыли солому, как-то устроились, вытянув ноги. Трудно понять, как мы уместились втроем в маленьком курятнике…　

Что-то туманное поплыло и глазах, растекаясь в бесформенную массу… Потом эта масса стала медленно и величаво разворачиваться, распадаясь ни отдельные облака, принимая зеленую окраску. Из всего этого вдруг вырос зеленый бор со стройными корабельными соснами. Потом повалил снег. И вот я уже сижу в сугробе и боюсь пошевельнуться: рядом — медвежья берлога, оттуда слышится урчанье, похожее на гул самолета. Я стараюсь