уборной и с ужасом отпрянул назад, ударившись затылком о стену. По направлению к нам шел часовой.　

— Тише! Пусть сюда войдет часовой. Я бью его ножницами, ты, Николай, души собаку, а ты, — толкнул я соседа, — рви винтовку.　

Мы замерли. Я слышал, как бьются сердца стоящих рядом товарищей. Вот часовой подошел к дверям и остановился, повернувшись к нам спиной. Теперь он был так близко, что если бы Николай вытянул руку, то мог бы достать до его плеча. В это время моросящий дождик стал увеличиваться. Часовой постоял немного, к чему-то прислушиваясь, потом поднял воротник шинели и пошел прочь. Все с облегчением вздохнули.　

Дождь все усиливался. Николай заметил, как часовой снял фонарь с колодца и, спасаясь от дождя, бегом направился в комендатуру, закрыв за собой дверь. Вдоль рядов колючей проволоки торопливыми шагами прошел патруль и остановился под вышкой.　

— Пошел! — толкнул я Николая.　

Николай, согнувшись, бесшумно опустился на землю и быстро пополз на четвереньках. Я за ним, за нами — вся вереница беглецов. Мы быстро проделали отверстие в женский лагерь, лощинкой подползли к внешней ограде и начали резать хитросплетенную сеть. Под ножницами проволока звенела и щелкала, вибрируя по туго натянутым рядам. Но шум дождя, к счастью, заглушал все. Наконец все мы проползли под оградой, преодолели патрульную дорожку и остановились в кустарнике, чтобы перевести дыхание и подождать товарищей. Ползущие за нами в ночной мгле товарищи под проливным дождем были похожи на чудовищных крабов.　

— Все! — шепнул последний.

Теперь мы бросились бежать, не выбирая дороги, ломая кусты, только бы уйти подольше от лагеря… Кто-то плюхнулся справа в пруд или лужу, кто то охнул, ударившись о кусок железа… Не помня себя, все мы разбежались в разные стороны. Рядом со мной оказались мои старые друзья.　

Мы бросились сначала на огни городка, потом, огибая лагерь, свернули влево, чтобы уйти в лес. Сзади все было тихо. Значит, нас не заметили. Мы продолжали бежать по кочкам, по мокрому лугу…　

Спотыкаясь о камни и кочки, напрягая последние силы, мы неслись все дальше и дальше. И откуда только брались силы! Я уже чувствовал, как меня качает из стороны в сторону, кружится голова, не хватает воздуха. Но каждый из нас ясно представлял себе в эту минуту, что останавливаться нельзя, что стоит упасть, и тогда не встанешь…　

Кругом бушевала стихия. Ливень хлестал с такой силой, что, казалось, на нас хлынуло целое море воды. Шквальный ветер гнул деревья, обламывал сучья. За несколько минут в лесу образовались огромные лужи. Мы давно промокли да нитки и теперь шли, не обращая внимания на сплошную массу воды, хлеставшую нам в лицо, набиравшуюся в обувь… Было очень холодно. Но мы были на свободе! И наши чувства словно роднились с бушующей стихией. И стонущий лес, и эта стихия, которая прикрыла, спасла нас, — все это казалось таким родным и близким…　

Теперь мы уже были далеко от лагеря и могли обсудить свое положение, строя предположения о будущих действиях, о переходе фронта, о поисках партизан. Вдруг меж ветвей деревьев мелькнул огонек. Мы остановились, но ничего, кроме желтой мигающей точки, не увидели. Пошли навстречу. Послышался какой то шум. Было похоже, что шум приближается. Приближался к нам, увеличиваясь, и огонек. Оказалось, что путь наш пересекает железная дорога. В сотне метров перед нами проскочила дрезина. Потом все стихло. Мы быстро перешли через дорогу.　

— Вот бы ее подстрелить, — начал кто-то.　

— Такую машину не подстрелишь… Можно отвернуть рельс.　

— А не может ли случиться такое, что после дрезины пойдет поезд? — возникла вдруг у меня догадка.　

— Может, и так, — ответил Ванюшка, — да что мы сделаем голыми руками?　

Теперь уже все думали только об этом. Конечно, не так серьезно у нас это все было, ведь мы еще не могли как следует опомниться после побега, но молодые головы впечатлительны. Мы решили найти на опушке леса какое-нибудь бревно, чтобы разворотить стык рельсов. Счастливому, как говорят, и черт детей колышет! Нашли лапу, при помощи которой железнодорожники выдирают костыли из шпал. Вероятно, при перешивке полотна рабочие просто позабыли этот инструмент. Мы долго возились в темноте, пока разворотили стык и отвернули рельс в сторону.　

Заслышав шум поезда, мы тотчас углубились в лес…　

Дождь к этому времени уже совсем прекратился. Мы вышли на песчаную тропку через сосновый бор. Все с нетерпением ждали, что же произойдет вскоре на железной дороге, но заговорили о другом.　

— Эх, покурить бы…　

— Поесть бы!　

Действительно, очень хотелось есть. Как-то сразу почувствовалась страшная усталость от небывалого напряжения сил и чувств, длительной ходьбы, недавней работы. Кружилась голова. Клонило ко сну. И вдруг по лесу раскатистым эхом прокатился грохот, высоко взметнулся столб пламени… Мы обнялись и втроем долго смотрели в ту сторону, где за лесом, теперь уже по воле наших рук, бушевала новая стихия, стихия огня. Пожар был страшный. Вероятно, горел бензин. Огонь метался во все стороны, освещая огромные площади леса. На месте пожара слышался гул, похожий на рев самолета, выходящего из пике.　

— Ну, что же, неплохое начало, хорошая расплата, — сказал Ванюшка.　

Вскоре в лесу мы наткнулись на деревушку. В кромешной тьме мы ползали по грядкам, нащупывая что-нибудь съедобное. Набив карманы морковью, свеклой, сорвав по кочану капусты, по подсолнуху, мы двинулись дальше. Когда первые проблески зари начали освещать небо, мы свернули к опушке леса и забрались в копну колючего сена. Сразу стало тепло и парно. Сотни насекомых, накопленных в концлагере, зашевелились под мокрой одеждой. Мы словно в кипяток окунулись. Дергались и ворочались, чесались и толкали друг друга, но усталость взяла свое: вскоре мы заснули как мертвецы.　

Когда я проснулся, то в первую очередь увидел совершенно голого человека. Из под копны сена небо казалось с овчинку. Человек, переступая с ноги на ногу на колючей стерне, своей фигурой занимал половину небосвода. Это был Ванюшка. Он тряс белье, переворачивая его, скреб пальцами. Зубы у него выбивали тоскливую дробь, посиневшее тело было покрыто пупышками «гусиной» кожи. Мы вылезли из-под копны и последовали его примеру, избавляясь от нажитой у немцев «культуры».　

Когда Ванюшка оделся, он предложил пойти в деревню, может, удастся чего-нибудь поесть.　

Зашли в крайнюю хату. Озабоченная хозяйке, ничего но спрашивая, поставила на стол огромный горлач свежего молока, положила краюху хлеба. Мы залпом все это уничтожили.　

— Не задерживайтесь, хлопцы, здесь. Немцы в наших деревнях железнодорожников арестовали. Сегодня на перегоне поезд сошел с рельс и сгорело семнадцать цистерн с бензином. Наверно, будут облавы.　

Мы понимающе