один из наших командиров, и довольно удачно.

ПЛАВАНЬЕ РОКОССОВЦЕВ　

Дружеский шарж　

Комбриг с армадой в лодке плыл,

с ним восемнадцать командиров.

Их путь на юго-запад был,

но злилася Двина и выла.　

Ольшанников сказал друзьям:　

Деруся я на суше смело,

но в злую бурю по волнам

хлестать мечом — плохое дело.　

А Кудашев промолвил: — Рад

я веселить друзей струнами.

Но будет ли какой в них лад

между ревущими волнами?　

Тут Нигамаев рек с плеча,

взглянув на бурных волн сугробы:　

Мне жалко нового меча —

здесь утонуть ему без пробы.　

Исакин, хмуряся, шепнул:　

Какая адская тревога,　

но только б плот не утонул, —

куда идти — ясна дорога.　

К заветным мы плывем мечтам, —

Инсафутдинов рек, — конечно,　

нам рыбами бы лучше стать,　

чем жизнью рисковать беспечно.　

Бесы! — Казарцев закричал,

— мою вы ведаете службу.　

Я много в ад к вам душ послал

— явите вы теперь мне дружбу.

Беда, — рек Паруль молодой, —

ведь если буря не уймется,　

то мне, единому, в сырой

постели нынче спать придется.　

А Хардин вдруг принялся петь,

не тратя жалоб бесполезно:　

Когда б отсюда полететь　

я птичкой мог к своей любезной!　

Щуцкий промолвил: — Ведь я им

твердил не раз: нажить нам горе.

Но слово умное глухим,

что капля масла в бурном море.　

Друзья, сказать ли вам, ей-ей, —

Строилов вымолвил, вздыхая, —

мне самогон куда вкусней,　

чем пресная вода речная.　

Рек Айзенберг: — Ну что за честь

с морскими чудами сражаться?

Гораздо лучше рыбу есть,

чем рыбе на обед достаться.　

Что даст судьба, тому и быть, —

Машеров вымолвил, — с друзьями　

я рад добро и зло делить,

беды тогда не будет с нами.　

А Шабаловский говорит:　

На суше я готов к походу.

Из этой Западной Двины　

не плохо б выкачать всю воду.　

Тут Пархимович возгласил,

за борт взглянув оторопело:　

От этой проклятой воды

уже в глазах позеленело…　

Глаза прищуривши слегка,

так Лысов вымолвил надменно:

— Что нам какая-то река,

когда нам море по колено.　

Ефременко сказал: — Я рад

скорей бы всю пройти дорогу,

там мало книг, зато девчат,

как я слыхал, красивых много.　

Волынцев наш, потупив взгляд,

в ответ: — Да, это много значит.

Но поздно думать про девчат: сняв голову,

по волосам не плачут.　

И, сидя молча на носу,　

вздохнув, рек Дорменев сердито:　

— Я этой качки не снесу,

у нас не лодка, а корыто.　

Трудились все, хоть и браня

погоду злую. Вдруг явилась

совсем невдалеке земля,

блеснуло солнце, буря скрылась.　

Партизаны от души смеялись над хорошей шуткой нашего помначштаба. Еще бы! Ведь он сочинил целую поэму, да такую, в которой каждый командир метко схвачен в полном соответствии с особенностями своего характера или поведения.　

В тот же день мы мылись в бане на фольварке Бакши, где когда-то жил польский панок. Старичок-старообрядец любезно предлагал ароматные березовые веники, рассказывал нам о своем житье-бытье.　

— Нас тут много живет потомков старообрядцев, бежавших от злого патриарха в древнее время. Ох, как не любим этих пришельцев фашистов, хуже ужак. «С нами бог» — носят они на бляхах, а это ведь антихристы, выродки рода человеческого. Все ненавидят их. Вот и развелось партизанство. Здесь тоже многие точат топоры… Земля наша небогатая, а все лезут к нам с жадностью. Люди оттого наполоханные. Сами судите: что ни год, то фронты перекатываются в ту и другую сторону. Россия, кажись, стояла вечно, а после той войны заступила Польша. Вскоре панов сдуло, как песок с кручи. Потом пришли Советы. Ну, думали, теперь уже будет у нас всегда тихо. А вишь, как оно получается: не прошло и двух годов, как пришел немец… Но, сдается мне, и его скоро погонят, и навсегда…　

Погода в тот день выдалась на редкость хорошая. Солнце щедро рассыпало свои лучи, заскучавшие по земле, чтобы высушить намокшую почву. По небу проплывали небольшие клочки облаков. Смотришь на них и вспоминается родной дом…　

Слушая рассказ старика и наслаждаясь самосадом, я смотрел на зеленеющие поля и подернутый дымкой далекий лес. Впереди простирался новый край, родной, незнакомый, где уже начинались страницы другой партизанской повести.