2

Потянулись опять напряженные, без сна и отдыха, дни. Мы старались уйти подальше на восток, к линии фронта. Голодовка в лагере давала себя знать. И пока мир был не без добрых людей, мы пользовались гостеприимством украинских женщин. В деревнях подкреплялись, чем могли, чтобы суметь перенести все невзгоды трудного пути. Но обстановка изменялась к худшему. В каждой деревне теперь находились типы, которые в категорических нотках спрашивали: «Кто? Куда? Зачем идете?» Попадались на глаза вооруженные полицейские, часто можно было столкнуться с немцами. Стараясь избегать этих встреч, мы уходили в глубину лесов Полесья, к северо-востоку. Как-то мы задержались при переходе одного большака, выжидая, пока прекратится движение автомашин. К вечеру, усталые и голодные, мы оказались близ большого села. Что делать? Заходить или не заходить?　

Это была деревня с русским старообрядческим населением.　

— Табачку? — ответили нам в первой же хате. — Табачку нет. Тут у нас никто не курит. Разве кто из молодежи начинает баловаться. Покушать, говорите? Сейчас я распоряжусь. Определим вас на ночлег, там и покушаете.　

Бородатый старик тут же вызвал двух молодцов, которые развели нас по хатам. Мы только успели переглянуться. Я попал в одну из крайних хат, где жила женщина средних лет с двумя детьми.　

— Кто это со мной приходил? — спросил я у нее.　

— Это самоохова, полицейские.　

— А чего они без оружия?　

— У них есть винтовки, немцы дали, да им нечего делать с ними.　

— А старик с бородой кто будет?　

— Это наш новый староста.　

— А немцы бывают в деревне?　

— Каждый день. Может, и сейчас они есть в том конце деревни. 　

«Вот так история, — подумал я. — Убегали, убегали, а тут сами в руки врага попали. Надо уходить и как-то связаться с товарищами».　

Попотчевав меня вареной картошкой, хозяйка стала стелить постель на двух приставленных друг к другу скамейках. Я положил куртку в изголовье и пошел в соседнюю хату, где должен был быть Николай. Там оказался и Ванюшка. Оба, озадаченные не меньше меня, сразу заговорили о случившемся. Но тут же в хату ввалилось пятеро полицейских с винтовками и женщина, у которой я остановился. В руках у нее была моя куртка.　

— Это ваш нож? — спросил полицейский, показывая изогнутый садовый ножик, который я нашел позавчера в саду одного хутора, где мы отдыхали.　

— Вы уж меня извините, что а сказала, — слезливо просила женщина. — Я одинокая, хата на отшибе стоит… Она тряслась, как в лихорадке.　

С ненавистью я взглянул на нее, что-то процедив сквозь зубы.　

— Много вас тут ходит, кто его знает… — говорил полицай. — В соседнем селе одного поймали с двумя бомбами и наганом!　

Фашистские холуи работали оперативно. Быстро обыскали нас и заперли в сарай, приставив часового.　

На душе у всех было досадно и горько от такой дурацкой истории. Мои друзья, подавленные так нечаянно свалившимся несчастьем, пристроились на полу и о чем-то шептались. Я был виноват перед ними: ведь это я оставил нож в куртке, чем напугал до смерти ту женщину. Николай с досадой говорил:　

— Помечтали о пушках, пулеметах, самолетах. До чего же дошли, вояки: скоро любая баба веником зашибет.　

Ванюшка поддерживал:　

— Ну, теперь если не убежим — каюк. Скорей всего, опять в концлагерь попадем, а там… Неужели это все… Мне двадцать одни год… Третий раз в плен попадаю…　

Ванюшка вдруг вскочил на обе ноги, качнулся всем корпусом и с размаху ударил головой в переплет рамы окна, за которым маячила тень часового. Посыпались стекла.　

— Пусти, сволочь, холуй, я жить хочу! — кричал Ванюшка.　

Мы схватили его, еле сдерживая. Часовой отскочил от окна, дернул затвором винтовки, растерянно пробормотал:　

— Но, но!　

Как могли, мы успокоили Ванюшку и уложили в угол. Но он долго не утихал, все вырывался и кричал:　

— Сволочи! Убейте сейчас, не мучьте! Холуи! Дьяволы!　

Потом Ванюшка притих, обмяк сразу, только хлюпал носом да мелко дрожал…　

На шум сбежались женщины и несколько полицейских.　

— Пустите вы их себе! Пусть идут, куда им надо, — просила какая то женщина.　

— Захотели — пустить! А мы то на что здесь, коли всех пускать.　

— Душегубы, ироды! — фальцетом звенел голос другой женщины.　

— Дезертиры! Поприходили к своим бабам, своих же мучают.　

— Но, но, осторожней… А ну, уходи, стрелять буду! — огрызался часовой.　

— Ого, заладил, стрелять! В меня стрельнуть ты храбр! Недаром с фронта стрелял пятками!　

— Иди, стрельни своей бабе под юбку! — не сдавались женщины.　

Послышался щелк затвора, топот ног, ругань. Потом кто-то из полицейских заговорил:　

— Испугались… Ничего, скоро мы наведем здесь порядок, придавим языки…　

— Да… Говорят, немцы хотят какого-то Степана Бендеру посадить у власти, — бубнил другой голос. — Говорят, он из Германии, в может, с Галиции… я вот что думаю, Митрий, как бы эта власть не обернулась нам другим концом. Немец колхозы вроде распускать не собирается, а будет присылать немецких управляющих. Колхоз теперь переименуют, имения будут. Ты бы, Митрий, пока не горячился, что ли… Черт его знает, может, красные вернутся?　

— Ну, ладно, брось ты эти разговоры. Смотри, чтоб эти не удрали, вон, окно выбили.　

Стемнело. Мы снова начали обсуждать, как бежать отсюда. Теперь действовать предстояло немедленно и как можно решительнее. Решили попытаться бесшумно взломать другое окно, забитое досками, которое было побольше первого.　

Все было хорошо. Ночь выдалась темная, безлунная. Шаги часового притихли: кажется, задремал. Мы все втроем ринулись к окну. И надо же опять случиться беде: когда мы уже вылезли из сарая, у кого-то под ногами громко хлопнула доска. Тут же раздались крики и ругань часового, потом выстрелы. Мы бросились в разные стороны, стараясь укрыться в парке, который спускался к реке, а там — в прибрежном кустарнике. Выстрелы уже слышались по всей деревне. Потом заревели моторы. Видимо, полицаи успели обо всем сообщить немцам. Значит — погоня. Задерживаться в прибрежных кустах теперь было нельзя, и я стремглав бросился в реку. Переплыл на другой берег и опять — бежать, бежать, только бы уйти подальше. И только когда за спиной утихла звуки далекой стрельбы, я со всей горечью и ужасом осознал, что остался один, что нет уже со мной моих друзей-товарищей. Где они, удалось ли им уйти?　

Эта мысль не оставляла меня долгое время, пока я бродил в одиночку по окрестным лесам в надежде встретить кого-нибудь из друзей… Но не удалось даже напасть на след кого-либо из них.　

2　

После падения Киева обстановка а тех районах, где пришлось мне плутать, усложнилась: ежеминутно грозила опасность попасть снова в руки